?

Log in

No account? Create an account

26th November 2013

Говорят, в младенчестве, когда я плакал в ожидании молока, мой крик напоминал посвященным людям иногда арию Герцога из оперы Верди «Риголетто», но чаще - самое начало 40-ой симфонии Моцарта.
В то время семьи с гуманитарным уклоном повально отдавали своих детей в музыкальные школы, и я не стал исключением. Притом, что мой старший брат счастливо избежал данной участи. Что, безусловно, говорит о бунтарских наклонностях наших родителей, выступивших против традиций своей среды. Есть еще вариант, что у брата напрочь отсутствовали данные для музыкального образования. Первая версия мне нравится больше.
Годы, отданные обучению игре на фортепиано, подарили мне несколько откровений: я полюбил классическую музыку, я оказался совершенно не усидчив,явозненавидел гаммы. И еще я узнал, чем занимаются разнополые старшеклассники, когда родителей нет дома.
Дело в том, что в 11 лет я самостоятельно разучил Read more...Collapse )
14 Добавить комментарий

8th November 2013

Ни в своем детстве, когда романтика бьет через край, ни, тем более, во взрослом возрасте я совершенно не хотел в космос. Профессия космонавта при всей своей героичности не манила меня совсем. Вероятно, в силу этой самой героичности. А вот попасть в гостиницу «Космос» в конце 80-тых я хотел очень.

Каждый раз утром, когда я ехал на трамвае от метро ВДНХ до ВГИКа, и, в особенности, вечером, когда тем же маршрутом я возвращался с учебы либо заворачивал в нашу общагу на Галушкина, мой путь лежал мимо этого вогнутого шедевра архитектурной мысли. В малоосвещеннойдолужковской Москве это гигантское строение выделялось щедрой иллюминацией и большими зазывными надписями на английском языке.

В моей повседневной реальности существовал изменившийся до неузнаваемости за два года армии ВГИК, бурлящий собраниями студенческих активов, которые под впечатлением перестройки смещали и выбрасывали на свалку великих режиссеров-педагогов. В моей реальности был роман с первой, практически, встретившейся мне после службы девушкой, тихой и воспитанной, на свою беду не знавшей, что делает длительное воздержание с душой и телом двадцатилетнего юнца. Были многочисленные подработки и запуск первого студенческого фильма. Был старший брат, успешно продающий советское кино и покупающий чужое для наших зрителей в далекой Индии. С ним я общался посредством писем, которые писал и отсылал почтой. Они доходили до его стойбища в жаркий город Мадрас ненамного быстрее Афанасия Никитина, совершившего когда-то увлекательное турне по этим экзотическим местам. Родители больше времени проводили в Ереване, и я был предоставлен себе и всем прелестям студенческого разгульного существования.

И все бы хорошо, но были места, куда нас, столичных детей голодного до впечатлений советского времени, влекло неодолимо. Кроме «Космоса», я помню еще два подобных места: гостиница «Интурист» на улице Горького и Центр Международной торговли на Краснопресненской набережной.

В этих местах жили редкие тогда интуристы. Сейчас, когда толпы иностранцев, привлеченные запахом газа и блеском алюминия, бродят в поисках шальных денег по столичным просторам, когда турецкие рабочие устраивают разборки с сербскими прорабами и вьетнамскими торговцами, когда филиппинские горничные успешно выдавливают из частных домов румяных украинских кухарок, трудно поверить, что в 88-году этих самых иностранцев были единицы. И все они были собраны в двух городах огромной страны – Москве и Ленинграде. Они передвигались по городу в больших Икарусах от музея к музею, от памятника к памятнику, потом их организованно водили пообедать в проверенные органами госбезопасности точки общепита, а к вечерусвозили в эти сами гостиницы для досуга и последующего сна.

Досуг там был обустроен советскими властями в виде максимально понятных западному жителю развлечений: бары, наполненные спиртным с разноцветными этикетками, названия которых ударяли в голову сильнее самого алкоголя: Хайнекен, Левенбре, Джонни Вокер… Валютные магазины, наполненные невиданными товарами…Ночные клубы, рестораны…Падшие женщины в коротких блестящих платьях, с длинными коричневыми сигаретами «More» в наманикюренных пальцах… Казалось, что там все не как в нашей жизни, вкуснее, лучше, доступнее…

Иностранцев тщательно оберегали от общения с советскими людьми. Хотя нет. Скорее, нас оберегали от общения с иностранцами. Слишком уж контрастировало с нашей монументально-серой действительностью невиданное буйство красок, в которые были окрашены волосы женщин-пенсионерок из-за «бугра».Их жующие bubblegum рты постоянно были раскрыты в белозубых улыбках. Открытых и радостных, выдающих законное желание получить максимум удовольствия за каждый потраченный на поездку в Советы доллар. К их телам, обутым в невиданные нами кроссовки, одетым в удобные и модные, как нам думалось, одежды, подпускали только экскурсоводов, переводчиков, работников гостиниц, валютных проституток и фарцовщиков. Все это были надежные, проверенные товарищами из КГБ люди, встречающие гнилой запад лицом, а иногда и другими частями тела. Были еще рисковые люди, которые шли на нарушение 88 статьи Уголовного кодекса РСФСР и активно нарушали правила валютных операций на территории нашей страны, о чем, собственно, и написано было в той самой статье. Они покупали у иностранцев валюту по выгодному для туристов курсу, а потом, чаще всего, садились в лагеря на серьезные сроки, так как большинство из валютчиков были знакомы органам и их «пасли», либо они также относились к проверенной категории советских граждан, работающих на благо страны и имеющих лицензию на подобную деятельность.

Одним словом, попасть в гостиницу, где жили иностранцы, было очень трудно. В особенности, когда ты студент и удовольствия жизни получаешь исключительно за счет задора и некоторой индивидуальности. Потому что больше за эти самые удовольствия заплатить, чаще всего, былонечем.

Я был дома, когда прозвенел телефонный звонок. Телефон в то время мог прозвенеть только дома и на работе. Мобильной связи не существовало.

- Киса, привет! – бодрый тенор в трубке принадлежал моему школьному другу Фиме Юрьеву.

«Киса» - это мое школьное прозвище, перешедшее по наследству от старшего брата Давида, который учился в той же школе на пять лет раньше.

- Ты же говоришь по-армянски?

- Не понял?

- По-армянски, говорю, балакаешь?

- Ну?

- Хорошо! Дело есть. По телефону не хочу говорить, встретиться надо. Давай в кафе, в «Космосе», завтра?

- В «Космосе»?!

- У меня там встреча днем будет, и мы заодно поговорим. Лады?

С моим школьным другом Ефимом Юрьевым мы стали друзьями только после того, как я в девятом классе перешел в школу попроще, чтобы не потерять надежду на аттестат зрелости – точные науки были и остаются для меня большим белым пятном.Фима был моим антиподом. Невысоким, немногословным, улыбающимся краешками губ блондином. В его чуть-чуть раскосых голубых глазах прятались ум и явное стремление к авантюризму. Но кто в школьном возрасте разбирается в блеске глаз? Поэтому все в классе считали Фиму просто хитрожопым. Объединяло нас только одно: мы точно знали, кем будем. Я мечтал о кинорежиссуре, а Фима мог и не мечтать вовсе – его будущая профессия была предопределена в момент зачатия.

Дело в том, что Фима был представителем известной династии адвокатов. Его прадед, следуя интеллигентской, дожившей, к сожалению, до наших дней традиции жалеть революционеров, успешно защищал в царских судах бомбистов и прочую шваль. Его сын, дед Фимы, в тревожное сталинское время долгие годы был одним из руководителей московской коллегии адвокатов и сумел не запятнать себя кровью, а также никогда не был замечен на дружеских посиделках у Вышинского. Папа Фимы на момент нашего знакомства был одним из лучших юристов по гражданскому праву в стране. А теперь скажите: мог ли в такой семье вырасти будущий хлопкороб? Да никогда в жизни!

Несмотря на имя и будущую профессию, Фима был чистокровный русак. Он законно гордился своими корнями, и корни давали о себе знать. Особенно они давали о себе знать, когда Фима бывал в подпитии. Из него неожиданно вылетали обращения: сударь, сударыня. Он мог сесть в ночное такси и, раскинув плети рук по заднему сиденью, сказать пожилому водителю с бугристым от морщин лицом фразу:

- А домчи-ка меня, голубчик, до дома - проспект Вернадского 16!

И говорил он это без малолетнего хамства, говорил спокойно и органично, так, что и прадед бы не удивился.

Помню уже в студенческую пору поехали мы компанией к нему на дачу. Привычно много и разнообразно пили и оказались глубокой ночью вместе с Фимой на самом краю его дачного участка, справляя малую нужду у редкого штакетника. Голос хозяина соседнего участка прозвучал неожиданно. Видимо, наша гулянка не давала ему уснуть, и он вышел подышать свежим воздухом.

- Вы ссыте на мои грядки!

Не прекращая ни на секунду свое малое дело, Фима поднял голову, широко улыбнулся и гостеприимно развел руками, чем опасно для соседа изменил траекторию своего дела.

- Милостивый государь! Так ссыте на наши!

Одним словом, прадед был бы доволен.

Пока я не с первого раза поступал во ВГИК, служил в армии и возвращался обратно в институт, Фима отучился на адвоката и стал работать в юридической консультации. Он даже несколько раз защищал в судах мелких правонарушителей. Крупных ему пока не доверяли. И, видно, неплохо защищал, раз мог назначить мне встречу в гостинице «Космос».

Фима встретил меня на пандусе отеля у огороженного входа в валютный рай. Пока мы шли к стеклянным дверям, пожилой швейцар с бесцветным лицом матерого комитетчика сканировал меня взглядом. Он кивком головы разрешил нам пройти, и мы, не заходя внутрь, оказались в летнем кафе под зонтами.

- Все схвачено?

- Ну и это тоже. Моя консультация за углом.

«Вот Фимка везунок» - пронеслось в голове.                                                               

В огромных затонированных стеклах отеля тускло отражалось солнце. Только туристы, редкими стайками выходящие и входящие в отель,свидетельствовали, что там, за стеклами, существует какая-то жизнь. В открытом кафе было немноголюдно. Не у всех в городе была работа в юридической консультации за углом.

- Выступишь в суде? – не стал тянуть Фима.

- Кто? Я?!

- Ты.

- В каком суде?

- В Останкинском. Районном. Послезавтра слушание дела.

- Чего?!

- А я тебе сейчас все расскажу, – он наклонился ко мне и его тон стал излишне заговорщическим.

Суд в моем сознании был и остается тревожным местом, где постоянно кого-то сажают и очень редко оправдывают. Помню, что после слов Фимы в моем голове всплыли сцены суда над Катенькой Масловой из старого фильма «Воскресенье» и знаменитая фраза Папанова в защиту Юрия Деточкина. Ни в каком качестве в суд я идти не хотел.

- Пошел в жопу, Фима!

- Да подожди ты, Киса, дай рассказать!

Из кафешного репродуктора совершенно неуместно зазвучала песня:

- «Розовые розы, ага-га, Светке Соколовой, ага-га…»

Под аккомпанемент группы «Веселые ребята» Фима подробно описал ситуацию.

Подзащитный Фимы, житель Абовянского района братской советской республики Армения, ЕрвандАзарян, снимавший жилье по адресу город Москва, улица Вильгельма Пика 6, залил водой новый ремонт соседа снизу и, когда тот пришел разбираться, нанес ему два удара по лицу. Сосед тоже ударил. Словом, нормальнаябытовуха. Нососед написал заявление в милицию, потом выяснилось, что у гражданина Азаряна проблемы с пропиской, и в результате ему стал грозить реальный срок – год колонии. Линия защиты, придуманная Фимой, основывалась на том, что гражданин Азарян, совершенно не зная русского языка, оценил приход соседа и его речь как угрозу себе и в целях самообороны нанес тому увечья. Моя задача, по словам Фимы, заключалась в том, чтобы я переводил на армянский язык вопросы подсудимому, а на русский - его ответы.

- А он что, на самом деле не знает русский?

- Знает, - честно признался Фима.- Но я там уже все решил: компенсация соседу, новый ремонт, со следаком договорился..

В те времена, чтобы решить дела в суде, еще не надо было договариваться с Кремлем. Хватало и доброго следователя.

- Судье тоже по барабану, главное, чтобы все были довольны. Пару моих вопросов и вопросов прокурора переведешь и все!

Сцены из кинофильма «Воскресенье» начинали понемногу таять.

- Но он не убийца какой?

- Какой убийца! Малолетний хулиган! 20 лет!

Нам с Фимой в тот год исполнилось 22 года.

- Я ему уже все сказал, что говорить надо, Киса. Минут двадцать помучаешься, а вечером пойдем, посидим в «Солярисе», – он мотнул головой в сторону отеля. – Ну что, лады?

Я замер. Товарно-денежные отношения тогда были развиты не так повсеместно, как сейчас, да и какие товарно-денежные отношения между друзьями. Но предложение пойти после театрализованного суда в ночной диско-клуб гостиницы «Космос» серьезно попахивало взяткой. Отказаться от которой было невозможно. Тем более, что Фима обладал редким талантом облекать свои идеи в такую легкую непритязательную форму, что в его устах предложение ограбить средь бела дня Алмазный фонд приобрело бы вид необременительной прогулки по Воробьевым Горам. Но основным мотивом в моем решении была грядущая ночь в «Солярисе».

- Лады!

Зал судебных заседаний Останкинского районного суда сильно напомнил мне студенческую аудиторию. Такие же столы, стулья. Казалось, что сейчас войдет мой мастер, Юрий Николаевич Озеров, сядет на место судьи и расскажет нам своим немного запинающимся голосом,как он снимал фильм «Освобождение». Это успокаивало. К тому же Фима со своего адвокатского места усиленно гримасничал в мою сторону, как бы давая понять, что все хорошо. Он активно общался с молодой девушкой-прокурором, она доброжелательно отвечала ему. Впоследствии выяснилось, что они были однокурсниками. Десятка полтора зрителей, сидевших в зале рядом со мной, были явно из числа друзей и родственников истца и ответчика. Они мирно переговаривались в ожидании начала действа. По-домашнему уютная атмосфера не оставляла места тревоге.

Тревога вернулась вместе с появлением подсудимого. Ведомый конвоиром гражданин Азарян, явно не понимал, куда он попал, а главное, зачем он здесь.Худой и невысокий, кучерявый до невозможности, он прошел танцующим шагом к своему месту, широко улыбаясь, приветственно взмахивая волосатыми руками и громко здороваясь со знакомыми в зале. Усевшись на стул, он продолжал балагурить с друзьями, изображал руками армянские танцевальные па и даже дергал за рукав стоящего рядом конвоира, пытаясь увлечь его в водоворот своего настроения. Конвоир вяло выдергивал свою руку. Ему было неудобно за подсудимого. Я посмотрел на Фиму. Тот стыдливо отвел взгляд.

В зале появился судья, и все встали. Он был в черной мантии, и было видно, что он раздражен незначительностью дела, заставляющего его солнечным весенним днем проводить время в суде. Когда он сел, мантия выплюнула облачко пыли, и это облачко некоторое время парило над плечами судьи.

Потом пошли какие-то заявления, объявления, все катилось положенным чередом. Потом Фима ходатайствовал перед судом, чтобы меня привлекли в качестве переводчика. Все это время гражданин Азарян с неподдельным интересом наблюдал за происходящим. Улыбка ни на секунду не покидала его загорелого лица.Для человека, которому грозит год колонии, он был слишком веселым.Подсудимый вел себя как заядлый болельщик, наблюдающий увлекательный футбольный матч. Причем матч, в котором его любимая команда безоговорочно выигрывала.

Меня вызвали к небольшой трибуне.Подсудимый, узнав во мне земляка, громко поприветствовал меня на армянском языке.

- Привет, брат-джан!

Судья попросил его помолчать. Фима тут же заявил, что подсудимый не понимает русский язык. Я оглянулся на него. Подсудимый весело подмигнул мне сначала левым, а потом правым глазом.

Мне стали перечислять все-то плохое, что может со мной случиться, если я введу суд в заблуждение. Повеяло безысходностью. Я посмотрел на Фиму. Тот кивнул головой: мол, мало ли в жизни всяких условностей? Слушая судью, я отчетливо чувствовал на себе жизнерадостный взгляд подсудимого. Появилось раздражение:все-таки я первый раз в суде и мне хотелось немного торжественности.

Начались вопросы от Фимы и девушки-прокурора. Через короткое время я отчетливо понял, что наш общий с Фимой подопечный клинический идиот. Не глупый, не дурак, а именно что идиот, в самом что ни на есть медицинском смысле этого слова.

Знаете, у евреев есть такое выражение – тысячник. Оно обозначает пропорцию между умными и глупыми евреями – один на тысячу. Подсудимого Азаряна я бы назвал миллионщиком, потому что ни до, ни после я не встречал в своей нации таких безусловных баранов.

Для начала, он совершенно не отвечал по написанному Фимой сценарию. Он вообще не отвечал. Он нес какой-то бред. Например, прокурор задает вопрос:

- Как давно вы проживаете в городе Москва?

Подсудимый не дослушав мой перевод, говорит:

- Ара, брат-джан, большой город эта Москва! Потеряться можно!

В первый раз, услышав подобный ответ, я растерялся, но очень быстро сообразил, что говорить надо то, что ждет Фима.

К тому же, где-то на третьем вопросе выяснилось, что мой дворовый армянский, выученный на школьных каникулах в Ереване, недостаточно хорош для подобных мероприятий. Чтобы никто не заметил краткость перевода длинных вопросов, мне приходилось выдумывать на ходу новые фонетические конструкции, имитирующие армянскую речь. Кроме подсудимого этого никто не замечал. Его настроение и без того ненормально приподнятое, после каждого моего псевдоармянского перевода становилось неприлично радостным. Вместо того, чтобы мне подыграть, он начинал радостно бить себя по ляжкам и хохотать в голос. В такие моменты, судья, что-то рисовавший у себя в блокноте, поднимал голову и делал ему замечание

Все время, что я переводил, меня не покидала одна-единственная мысль: вот сейчас судья поднимет голову от своего блокнота, пронзительно посмотрит на меня и скажет:

- А ведь неправильно вы все переводите, товарищ Кеосаян! Хотя какой вы теперь товарищ? С этого момента вы самый что ни на есть гражданин!

И прикажет конвоиру посадить меня для начала рядом с подсудимым, а потом и вовсе, посадит меня на непонятное количество лет.

Этот страхпородил во мне злость. Злость на Фиму, на дебила-земляка, на свое тщеславное желание побывать в ночном клубе интуристовской гостиницы…

Благодаря моему переводу и категорически вопреки поведению гражданина Азаряна, все шло, так как планировал Фима.В ходе заседания вырисовывался образ забитого пастуха, который в силу обособленной жизни в условиях альпийских лугов горной Армении был хорошо обучен видеть опасность в окружающей дикой природе, и совершенно не обучен русскому языку.

Было видно, что все устали от этого пустякового дела и рады закончить бодягу. Меня попросили присесть, и прокурор вызвал к трибуне потерпевшего. Потерпевший почему-то все заседание сидел в коридоре, и когда в зал вошел крепкий сорокалетний мужчина с воинской выправкой я очень удивился: как он вообще мог пропустить удар от тщедушного подсудимого? Но настоящее удивление было впереди.

Видимо не все детали этого дела были знакомы моему другу Фиме. Видимо не все было сказано тем памятным вечером на улице Вильгельма Пика 6, не все вопросы решены и не все ответы услышаны. Увидев шагающего по проходу потерпевшего, гражданин Азарян впервые за все время погасил улыбку и, вскочив со своего места, на хорошем русском, с небольшим армянским акцентом выдал такой каскад затейливых ругательств, что стало понятно: воспитанием армянского Маугли в горах не один год занимались геологи из Тюмени, причем с обязательным вторым, филологическим образованием.

Кто-то в зале засмеялся. Фима в недоумении посмотрел на девушку-прокурора, та на потерпевшего, потерпевший на Фиму. Судья гаркнул:

- Замолчите, Азарян!

Но Азаряна было уже не остановить. Вступив на словах в половую связь со всеми близкими и дальними родственниками, он перешел к противоестественным отношениям с гвоздиком, на котором висела семейная фотография потерпевшего.

Судья попросил вывести Азаряна и раздраженно объявил перерыв в заседании. Фима был немного растерян, но чувствовалось, что у него есть запасной план.

- Ну, ты сам видел, - он развел руками. – Хорошо все шло, пока козел этот пасть не открыл. Сейчас время надо выиграть, я его на медэкспертизу отправлю…

- Вот это правильно, - произнес я. Не уверен, что Фимаверно понял смысл моего замечания.

- Спасибо тебе, Киса. Я тогда побежал вопросы решать, лады? А поводу «Космоса», сегодня, наверное, не получится. Сам видишь, что происходит…

Мне даже не стало обидно. Очень хотелось быстрее покинуть здание суда. И больше никогда сюда не возвращаться.

Мы обнялись, и я пошел к выходу.

- Слушай! – Окликнул меня Фима. – Он же дебил!

- Законченный…

- А он точно армянин? – Фима кивнул проходящей мимо девушке-прокурору.

- Не уверен…

…Искря «рогами» и со свистом притормаживая на поворотах, трамвай вез меня к метро. Подвыпивший кондуктор, привычно крепко зажав сумку с мелочью, безразлично смотрел перед собой. В мутных стеклах частыми светлячками пролетали точки автомобильных фар. На Москву опускалась ежевечерняя тьма.

Как это и было всегда, прямо по движению трамвая передо мной появилось здание «Космоса». Огромным сверкающим кораблем он проплыл привычным маршрутом от правого края трамвайного окна к левому и исчез, уступив место привычной мгле.

Заскрежетав буферами, трамвай повернул и остановился. Мне пора было сходить…

10 Добавить комментарий

12th October 2013

Цирк и зоопарк я не любил всегда. Вид льва в вольере или медведей на велосипедах вызывал у меня острую жалость к представителям фауны и презрение к людям, заставляющим их жить в неволе и радовать своим унижением детишек и их родителей. Особенно родителей. Особенно отцов. Воспоминание детства: стоит такой здоровый, с капельками пота на выбритом полном лице, рядом сын в панаме.Оба смотрят на клетку, в которой сидит огромная горилла с грустными глазами. Сын внимательно смотрит на животное, а папа улыбается во весь рот, тычет рукой с бананом между прутьями и пытается растормошить сына. Папа корчит обезьяне морды. Рубашка на нем потная в трех местах: две подмышки и растекающийся треугольник на спине. Горилла, не мигая, смотрит на папу с сыном и отворачивается. Тогда, семилетним ребенком, я интуитивно почувствовал усталую грусть животного. И мне стало неприятно. Я попросил маму увести меня из зоопарка.

Сейчас я отчетливо представляю мысли той гориллы. Эх, встретить бы тебя, такого веселого, с бананом да где-нибудьв джунглях, сорвать с тебя рубашоночку в клеточку, да и проверить: а может и не папа ты совсем, а самая что ни на есть мама? И проверять это дело упорно и со страстью, до полного увлажнения потом тканевой поверхности рубашечки. Ну, и чтобы улыбочка твоя перетекла в гримасу от острого до невозможности и совершенно нового впечатления от встречи тет-а-тет со мной, простой гориллой из Центральной Африки.

Одним словом, не любил я эти два места, где животных дрессируют и показывают. Был там в глубоком детстве по одному разу и родителей на повторные походы не провоцировал. Потом я вырос.

И наступил 1983 год.

Этот год не стал рядовым в моей жизни. Он не проковылял черепашьей походкой, как это часто бывает со временем в юности. 1983 год, одарив меня в своем самом начале 17-ым днем рождения, коряво-шпаргалочно заставил окончить школу. Потом погнал меня в институт мечты, ВГИК, куда меня не приняли с большим шумом, который в свою очередь обеспечил фельетон в газете «Известия»с броским названием «Папа вне конкурса». В этом фельетоне достаточно подробно описывались действия моего папыпо проталкиванию бездарного сына в престижный вуз. Эта история достойна отдельной колонки, а потому сухо резюмирую: я стал первым в истории ВГИКа отпрыском кинематографиста,не поступившим в этот институт. Папа, переживая всю эту канитель, в то лето сильно заболел. А я впервые почувствовал в себе что-то металлическое, титановое что-то. Что-то, что окончательно уверило меня, что учиться, и не важно, через год или два, я буду только здесь. В противном случае перестану себя уважать.Тот год подарил мне обиду.И обиду не за себя. Обиду за папу.

Несмотря на обилие событий, 1983-тий не остановился и по осени я оказался помощником режиссера на картине у Гавриила Георгиевича Егиазарова, чтобы в составе киногруппы отправиться на съемки в город Калинин, ныне Тверь.

Та экспедиционная осень-зима была одной длинной вязью фантастически ярких, неожиданных событий. Даже унылый колор российской провинции в это время года не мог притушить фейерверк новых ощущений: первая работа, первое серьезное увлечение, первый профессиональный «прокол», первая зарплата и купленная на нее первая бутылка водки… Вторым, кажется, там был только поход в цирк.

В глазах юнца, впервые вырвавшегося из-под опеки родителей, тот зимний Калинин казался настоящим Вегасом. Тем более, что по понятным причинам я совершенно не представлял себе оригинал. Оказавшись через много лет в Вегасе, я и не подумал сравнить его с запорошеннойснегом Тверью образца 1983 года. Что говорит не только о появившейся к середине 90-тых способности реально смотреть на мир, но и о том мизере, чтозаставлялменя радоваться практически всему в том далеком году и которого никогдауже не будет хватать потом…

Фильм рассказывал о судьбе водителя-дальнобойщика со странной фамилией Голдаев, который с молодымлегкомысленным напарником в составе колонны КамАЗов, нагруженных строительной техникой, должны были успеть привезти эту самую технику в срок на строящийся объект.В дороге колонна попадает в снежную бурю, доставка техники под угрозой срыва, а следовательно и объект не сдадут вовремя. Но коллективными усилиями водителей под предводительством Голдаева и его нравственно возмужавшего в течение фильма молодого напарника колонна доставляет технику на стройку, невзирая на стужу, буран и даже отсутствие дизельного топлива. В финале КамАЗы въезжают на строящуюся плотину, и уже распрощавшийся в своих мыслях с партбилетом пожилой начальник стройки смахивает одинокую слезу и скупо, но очень мужественно улыбается. Такой вот образец производственного кино советского времени.

Как понятно из содержания фильма, все съемки проходили в зимнем лесу.Никто и слыхом не слыхивал тогда о глобальном потеплении, вследствие чего зимы были настоящими с уверенными 25-30 градусами мороза. Члены группы обращались к костюмерам за утеплением, что было и остается до сих пор в порядке вещей. Разница только в одном: сейчас есть выбор, а тогда никакого выбора в вещах не было. От режиссера до последнего постановщика все утеплялись одинаково: теплое исподнее, валенки, ватник и ватные штаны, шапка-ушанка.

В течении полутора месяцев экспедиции, каждое рабочее утро перед входом в гостиницу «Селигер» примерно шестьдесят одинаково уродливо одетых людей перетаптывались на морозе в ожидании студийного автобуса. Большинство мужчин небриты, большинство женщин без макияжа. Со стороны мы были похожи на зеков в ожидании утреннего развода на плановые работы, и только отсутствие конвоиров и явственный при небольшом приближении аромат перегара успокаивал спешащих по своим делам горожан. Впрочем, город Калинин был явно избалован визитами киногрупп и фраза «мы здесь снимаем кино» вызывала у местного населения острую изжогу, выражающуюся произнесением в твой адрес матерных ругательств. Но чаще люди просто бросали злые взгляды, как бы говорившие тебе: когда же вы, суки, перестанете сюда ездить?

Но меня не пугали морозы и взгляды горожан. Мне все нравилось. Восемь часов я стучал хлопушкой перед объективом, выкрикивая на микрофон-«пушку» номер кадра и дубль, заполнял монтажные листы, почти на равных общаясь с бывалыми кинематографистами, а потом, вернувшись в гостиницу, быстро скидывал утепление, надевал цивильное и спускался на первый этаж в гостиничный ресторан.

А здесь уже бурлила жизнь! Ресторан центральной гостиницы города Калинин гремел советскими хитами, в болезненно-желтом освещении плавали клубы сигаретного дыма, а за столиками очаровательной россыпью сидели зрелые женщины в ожидании приключений. В 17 лет все женщины кажутся зрелыми, вы же понимаете. Но ожидали они именно что приключений, а не денег или каких-то других благ. Их улыбки тускло светились червонным золотом зубов, а волосы чаще всего были подвергнуты химической обработке. И были они красивые и добрые, те зрелые женщины, это я точно помню.

Я входил в ресторан, такой заостренно-худой, критично-тестостероновый, богатый до умопомрачения, и опытным, как мне казалось, взглядом окидывал зал. Вы, появившиеся на свет в простуженные 90-тые, даже представить себе не можете, что значил для 17-летнего юнца оклад в 100 советских рублей в сочетании с отсутствием каких-либо обязательств перед жизнью. А если к ста рублям прибавить суточные, что исправно выдавали каждые десять дней? Да я был Крез, босс, царь горы, мне кажется, что тогда я был намного богаче, чем весь сегодняшний список журнала Форбс. Ну, может не богаче, но счастливее, точно.

А за столом уже ждали меня замдиректора Сергей и реквизитор Боря. Оба были много старше меня – Боре стукнуло 26, и он уже успел несколько раз завязать и развязать с выпивкой. О нем ходила легенда, будто Борис на каких-то совместных съемках переспал с чешской кинозвездой женского пола, которая, в свою очередь, была любовницей Первого секретаря Коммунистической партии Чехословакии товарища Густава Гусака. Борис легенду не подтверждал, что много говорило о его мужском достоинстве, но и не опровергал, что в свою очередь должно было немало сказать его собеседнику все о том же мужском достоинстве. На момент моего рассказа, Боря уверенно шел к очередной «завязке», уничтожая спиртное молниеносно и безмолвно.

Замдиректора Сергей был помоложе и как-то сразу взял надо мной шефство. Тактично и без напора. Именно он научил меня веселиться вскладчину, и я открыл мир невероятных возможностей: скинувшись по червонцу, можно было втроем гулять весь вечер и еще что-то оставить на чай. Именно Сережа вылечил мою начинающуюся ангину, предложив рецепт свой бабушки, Рахиль ИсфировныКац: в нагретые сто граммов водки высыпаешь много перца, соли, выжимаешь дефицитный в то время лимон и добавляешь ложку меда. Выпиваешь залпом. Если не умер, то будешь здоров. Я не умер. Но и вечер тот не вспомню уже никогда.

И вот я прохожу к ним за стол, а зрелые женщины провожают меня взглядом. А на столе стоит уже початая бутылка холодной перцовки, и Сергей разливает ее по рюмкам. Официантка приносит три салата из кальмаров по рубль двадцать, которыми совершеннейшее блаженство заедать эту самую перцовку.И ты сидишь такой взрослый, состоявшийся. В районе грудного отдела разливается приятная теплота, и Борис спешит налить по новой. Ты сдержанно, как учил Сергей, оглядываешься и выдыхаешь с облегчением – зрелые женщины все еще здесь.

А потом ты идешь танцевать. Танцевал я тогда активно. Написал сейчас «тогда» и понял, как давно я вообще не танцевал. Никак. А тогда я танцевал активно. Это выражалось в максимально широкой амплитуде взмахов рук и ног. Какие-то дикие вращения вокруг своей оси. Что-то среднее между АфрикомСаймоном и зрелым Майклом Джексоном. Конечно, в моей непревзойденной интерпретации. Зрелым женщинам очень нравились мои танцы. Сейчас я понимаю, что они, наблюдая мою танцевальную энергию, сами того не желая, а может и желая, проецировали ее на другие места приложения. И потому чаще отвечали согласием на мое предложение выпить в компании кинематографистов, потоптаться в медленном танце или поговорить о столичных театральных премьерах. А тогда мне казалось, что я просто хорошо танцую.

И вот таким образом протекала моя экспедиционная жизнь. Может кому-то из сегодняшних умников, с открытым Шенгеном и клубной карточкой «Джипси» подобное времяпровождение покажется убогим, но пусть это останется на их совести.

В ту пятницу съемки закончились рано, и я, в ожидании вечерних приключений, лежал в номере с книгой в руках. Стандартный номер был скудно обставлен стандартной мебелью. И очень скрипучей. Странным образом скрипело все: стул, стол, если таковой имелся, скрипела даже прикроватная тумбочка. А как скрипела кровать! Ну и хватит об этом…

В дверь постучали, и в номер вошла ассистент по актерам и мой прямой начальник Варвара Шуваева.

- Тебя Армен Борисович ищет…

- Зачем?

- Вот у него и спросишь. Он у себя.

Варя с брезгливым восхищением оглядела мой номер. Бардак был излишне информативным. Не прощаясь, Варя исчезла.

Мое заявление о том, что уехав в экспедицию, я полностью вырвался из-под родительского надзора, было некоторым преувеличением. Дело в том, что директором фильма был старинный друг отца и постоянный директор его картин Раймонд Джаназян. А главную роль играл такой же старинный друг, практически родственник Армен Джигарханян. Будучи нормальными мужиками, излишним надзором они не злоупотребляли, а если говорить совсем честно, скорее завидовали результатам моей кипучей энергии, чем осуждали. Но если меня кто-то из них искал, появиться надо было.

Народный СССР жил, конечно, в люксе. Армен Борисович стоял в коридоре, одетый в теплое пальто и ушанку, и запирал дверь номера. Он обернулся ко мне.

- Вай, Тико-джан! Ты еще не одет?

- В смысле, дядя Армен? Куда не одет?

Когда не было третьих ушей, я называл Армена Борисовича, так как мне было привычно с детства.

- Как куда? Варя не сказала? В цирк идем! – знаменитое лицо гения засверкало улыбкой.

Я был в растерянности. Во-первых, Варя на самом деле не предупреждала о планах дяди Армена, во-вторых, какой на хрен цирк, если скоро откроется ресторан, а там… Ну, а что «там» я уже описал. О моей детской неприязни к цирку я тогда точно не подумал.

- Дядя Армен… - осторожно начал я..

- Сейчас зайдем к тебе,- он, наконец, справился с дверью и, взяв меня под руку, повел к лестнице. – Оденься теплее, на улице холодно. А знаешь, - он с радостным удивлением посмотрел на меня, - оказывается цирк от нас совсем недалеко! Вот выйдем из гостиницы, поворачиваем налево…

Он что-то говорил, а у меня в голове явственно рушились планы моего вечернего досуга. Пятничного досуга! Ведь зрелые женщины по пятницам и субботам посещали ресторан не в пример охотнее, нежели в остальные дни. А Сережа с Борей? Они же будут меня ждать!

Мы остановились у дверей моего номера. Дальше отступать было нельзя.

- Дядя Армен!

- А!

- А может в ресторане посидим?

- Зачем?

- Ну….

- Тико-джан! Ты не понимаешь: это же цирк! Там музыка, клоуны!

Я смотрел на его неподдельно счастливое лицо и с отчаянием осознавал, что поход в цирк неминуем.

По улице шелестела вьюга. В то время городские власти мало внимания уделяли проблемам уличного освещения даже в столице, а здесь и вовсе царил сумрак. В свете редких фонарей неожиданно вырастали фигуры прохожих и проваливались куда-то в темень, унесенные снежной пылью. Под скулеж ветра и скрип снега под ногами, Армен Борисович рассказал мне, что в каждой экспедиции он обязательно посещает местные цирки. Это для меня стало открытием, про эту слабость знакомого мне с детства кумира я не знал.

Мы повернули за угол и неподалеку увидели светящееся здание цирка. Оно было как бы отбито от окружающей действительности. Снежные залпы, преломляясь в свете иллюминации, образовывали над ним искрящийся, постоянно меняющийся нимб. От неожиданности мы даже остановились. Дядя Армен повернулся ко мне. По его лицу бродила счастливая улыбка.

- Я же говорил близко!  

Подходя к цирку, я увидел много людей, толпящихся у дверей в ожидании прохода.

- А билеты у вас есть, дядя Армен?

Он посмотрел на меня по-доброму снисходительно, как любящие родители смотрят на своего малыша, сморозившего умильную глупость.

- Ни о чем не бойся, Тико-джан…

Бояться на самом деле не стоило. Не поднимая глаз, пожилая женщина-билетер спросила про билеты. И тут прозвучал знакомый, а главное, любимый миллионами советских людей голос.

- Добрый вечер…

Женщина медленно, словно не веря своим ушам, подняла голову, и ее лицо расцвело в улыбке. Улыбке непререкаемого обожания.

- Ой!

- Добрый вечер, - благосклонно повторил гений.

- Добрый… - она все еще находилась в состоянии грогги.- Да что же вы, Армен Борисович, на морозе стоите! Вы один?

- Я с племянником.

Директорская ложа встретила нас побитым от времени бархатом кресел и лампочкой дежурного освещения, мигающей в ритме азбуки Морзе.

Мы сняли верхнюю одежду и расположились в креслах. Родители с детьми заполнили круг зала. Ближние к ложе ряды стали активно перешептываться – многие узнали Армена Джигарханяна. Свет погас, и оркестр шумно выдохнулмедной группой. Дядя Армен весь поддался вперед, и не глядя на меня, сказал:

- Сейчас начнется!

Со стороны он был похож на знаменитого, гремевшего на весь мир старого клоуна, который на закате жизни решил посетить провинциальный цирк, на арене которого много лет назад началась его карьера.

На стене ложи висели круглые часы. Они показывали пятнадцать минут восьмого.

«Все уже собрались»- подумалось с тоской. Ресторан ждал меня, друзья ждали меня, зрелые женщины недоуменно крутили головами, не находя меня, а я сидел и ничего не мог поделать.

«Ну, вот какого хера я здесь делаю?!»- проносился в голове один и тот же риторический вопрос.

В отличие от меня, Армен Борисович получал огромное удовольствие. Он хохотал, потрясенно вскидывал брови, в диком восторге бил себя по коленкам. Когда он в очередной раз, захлебнувшись от счастья, поворачивался ко мне, я усиленно имитировал радость. Кроме одного раза, когда на манеж выбежали отощавшие тигры и вышел карикатурно худой дрессировщик с тонкими стрелками усов на лице. В какой-то момент номера выяснилось, что он категорически не выговаривает несколько букв алфавита и сильно картавит. Один из тигров во время номера сталбузить. На беду дрессировщика у тигра была кличка Кромвель.

- Ай-ай-ай, Кьемвель! Сидеть, Кьемвель! Нехаясо, Кьемвель!

Помнится, это был единственный раз, когда я отвлекся от мыслей о безвозвратно потерянном вечере.

Наконец наступил антракт. Тут же по направлению к нашей ложе выстроилась огромная очередь из детей с программками с целью получить автограф Армена Борисовича. Дети не понимали, зачем они протягивают программки незнакомому дяде, зато это хорошо понимали их родители. Сотни глаз вонзились в артиста. Осколки этих взглядов цепляли и мою фигуру.

- Началось… - тихо сказал себе под нос дядя Армен и также тихо, но невероятно смачно, выругался по-армянски. При этом благостная улыбка не сошла с его лица. Было видно, что он совсем не любит все эти публичные обязанности, идущие в одном комплекте с всенародной известностью и любовью.

Второй акт прервал бесконечную очередь за автографом. И представление продолжилось. Часы на стене показывали без десяти девять.

« А ведь если не затянут со вторым актом, могу успеть!»

Мысль это была из разряда лукавых, так как в советское время рестораны не работали позже двенадцати ночи, а потому выходило, что в лучшем случае я поспевал к шапочному разбору. Ну, а вдруг?!

Выражение детского счастья, появившееся в начале второго акта, ни на секунду не покидало лицо дяди Армена. Тем удивительнее мне было увидеть, как минут за двадцать до конца представления, он встал и знаком показал мне выходить. По понятным причинам, повторять свою просьбу ему не пришлось.

- А чего раньше уходим, дядя Армен? – Мне на самом деле было интересно.

- Тико-джан, мы же через гардероб должны будем пройти. После представления миллион людей там будет. У меня рука отсохнет, ты же сам видел… Уф! Не люблю я все это…

Мы спустились к гардеробу. Хотя и не миллион,но людей там было достаточно. Из числа тех, что не хотят толкаться в длинных очередях за своей верхней одеждой и готовы пожертвовать финалом любого представления только бы этого избежать. Кстати, никогда не понимал таких людей. Зачем вообще ходить тогда в театр или в кино?

Итак, мы вышли на открытое пространство у расположенного по всему периметру цирка гардероба. До выхода было метров сто, не больше. Я стал ловить восторженно-удивленные взгляды одевающихся граждан. И тут произошло неожиданное.

Без предупреждения, не сказав мне ни слова, народный артист СССР, Армен Борисович Джигарханян пошел самым что ни на есть быстрым спортивным шагом по направлению к выходу. И это был именно что шаг, а не бег. Если бы был бег, не было бы так смешно. Могу дать голову на отсечение, что никто из тех, кто читает эту колонку, вне зависимости от возраста и меры знакомства с Арменом Борисовичем не видели того, что видел я. Потому что и я за 48 лет жизни видел это только раз. В калининском цирке.

Известный на весь мир образ неторопливого, скупо роняющего слова и движения актера входил в фантасмагорический контрапункт с человеком, семенящим впереди меня, чьи побалетному выворотные ноги практически летели над мраморным плитами пола. Вид сзади только усиливал комизм положения. То, что я увидел было так по-детски, так не по-взрослому, что ли…И в этот миг в моей голове родилась гадкая мысль, которую я поспешил реализовать.

Я моментально обогнал дядю Армена, пробежал еще метров десять и резко повернулся к нему. От неожиданности он остановился, а я со всей дури закричал:

- Армен Борисович, дорогой, дайте автограф, пожалуйста!

Взгляд, которым посмотрел на меня дядя Армен, был красноречивым. Растерянность и детская обида были в этом взгляде. Так смотрит ребенок на папу, позабывшего купить обещанный подарок. Так смотрел Цезарь на Брута за долю секунды до смертельного удара. Так смотрят, когда не ожидают предательства от родного человека.

Он смотрел так, что моя радостная улыбка моментально сползла с лица. В этот момент звезду облепили дети и их родители, и он занялся ненавистным делом – стал раздавать автографы. На меня он больше не смотрел. А я минут через десять уже проклинал свою выходку: шанс успеть к ребятам даже к шапочному разбору быстро таял.

Еще минут через пять, Армен Борисович решил сам закончить эту встречу с поклонниками.

- Извините… Спешу… Да, спасибо… Хорошо… Извините, съемки…

Метель утихла. Стало по-настоящему холодно. Армен Борисович шел немного впереди. Я догнал его.

- Дядя Армен….

Он резко повернулся.

- Вот знаешь, Тико-джан, ты сейчас совсем был неправ. Вот совсем!

Он,не оборачиваясь, пошел дальше. Я не понимал, чем вызвал такую бурную реакцию. Честно говоря, я и сейчас этого не очень понимаю. Может, дело было в возрасте? Маловат я был для того, чтобы Армена Борисовича разыгрывать. Ему, наверное, было невдомек, что весь тот вечер, он сам стирал нашу разницу в возрасте…

Я шел следом за ним, не обгоняя и не приближаясь, чувствуя степень его раздражения. Теперь он шел своим знаменитым степенным шагом, что в свою очередь начинало раздражать меня: разозлился он! Не надо было заставлять идти меня в этот цирк! Я что, хотел? Миллион лет его не видел бы! Может ребята меня дождутся, а? Хотя чего им там делать, так долго? И он еще идет так медленно, как специально…

Словно услышав мои мысли, дядя Армен остановился и повернувшись ко мне, сказал:

- Давай, беги уже. Я сам дойду…

По улице, проехал одинокий троллейбус, весь в корочке льда.

Второго приглашения мне не понадобилось. Я что-то извиняющее пробурчал и убыстрил шаг. Пройдя метров пятьдесят, я на ходу обернулся. Сзади неуместно ярко светилось неоновым светом здание цирка, а на его фоне чернела одинокая фигура дяди Армена.

«Эти старики в развлечениях вообще ничего не понимают…»- подумалось мне. До гостиницы было уже рукой подать.

В том году Армену Джигарханяну исполнилось 48 лет.Он был на полгода старше меня сегодняшнего.

11 Добавить комментарий

3rd September 2013

В начале нулевых мой друг, друг из разряда тех, что могут пропадать на вечность, объявляясь полуминутным звонком раз в световой год, но при этом все равно близкий друг - согласитесь, у каждого из нас есть такие, критически оглядел меня с ног до головы.
Я всегда рад моему другу. Редко или часто, неважно. Слишком много у меня с ним прожито и пережито, добыто и потеряно. И потому я точно знал, что услышу после этого взгляда. И услышал.

- Будем менять твой "лук" кардинально...



Здесь нужны пояснения. Я не пересекал границу Москвы с обозом просроченной бастурмы из безвестного аула, где меня окружали сплошные овцы и законы гор. Я в принципе родился в столице и, конечно же, знал, что к черным брюкам не стоит надевать белых носков, а ремень желательно подбирать в цвет к ботинкам. Одежда известных брендов сначала развлекала самолюбие, со временем стала попадать в мой гардероб исходя из двух критериев: удобство и носкость. И тут вдруг:

- Будем менять твой «лук» кардинально…

Я не люблю, когда мне делают замечания или пытаются что-то во мне изменить. Я, может в силу своего кавказского темперамента, это дело немного даже больше, чем просто не люблю. Но мой добрый друг имел и имеет заслуженную славу метросексуала с тех давних пор, когда еще нигде в мире не догадались придумать этот термин. При том внимании, которое мой друг оказывал еще с советских времен ровному цвету кожи, правильной форме ногтей на всех своих конечностях, точно выбранному цвету носков, он должен был десятки раз сменить сексуальную ориентацию, но не сменил и даже наоборот, чем вызвал изумление богемной общественности и сожаление женщино-ребят.
К тому же в тот мой жизненный отрезок я в очередной раз хотел что-то поменять, изменить в своем существовании. Ну, если не страну проживания, то почему не поменять кардинально свой «лук»?

- И как?

В моем голосе явственно звучала фальшивая фронда. Мой друг улыбнулся. Встал и решительно пошел к дверям.

- Сейчас поедем в одно место.

Я на секунду замер. И тут снова необходимо пояснение. В пору нашей общей юности и не только, мы часто попадали в пограничные ситуации, вступающие в откровенный конфликт с уголовно-процессуальным кодексом именно после этих его слов.

- А где бы сейчас водки купить?
- Сейчас поедем в одно место…

Мы едем ночью в таксопарк и оказываемся свидетелями налета советской еще милиции на подпольных продавцов алкоголя. Кто постарше, тот помнит.

- А где бы посидеть с девчонками?

- Сейчас поедем в одно место…

Мы едем, сидим, деремся с угрюмыми людьми и оказываемся на всю ночь в «обезьяннике» центрального отделения милиции города Москвы.

И таких случаев было множество. Но замер я на секунду. С последнего нашего приключения прошло минимум лет двадцать, и мы стали такими до жути важными. Порочная цепь должна была давно прерваться.

Мы приехали в самый центр исторической Москвы. Улицу поливал октябрьский дождь. За большими витринами разливался свет и не чувствовалось магазинной суеты. Если бы не скучающий охранник у дверей, я подумал бы, что магазин не работает.Над входом горели четыре буквы, складывающиеся в абсолютно незнакомое мне название.

- И что это такое?

Мой друг открыл стеклянную дверь, приглашая войти. В его улыбке читалось высшее знание, а во взгляде, обращенном на меня, плескалась загадка. Со стороны наша композиция напоминала современную версию библейского сюжета «Царь Соломон показывает незнакомцу путь к сокровищам». Торжественность момента немного портил дождь и здание Лубянки по фону.

Сокровищ было с избытком: аксессуары, туфли разнообразных моделей, верхняя одежда, белье, костюмы… Здесь было все. И самого высокого качества. Персонал удивил хорошим русским без всякого намека на какой-либо говор и внутренним чувством собственного достоинства. Красивая продавщица в возрасте раскрыла мне тайну слабой известности четырехбуквенного бренда: бизнесмен из Средней Азии решил начать производить одежду и теперь лучшие фабрики Италииработают на него и только на него. Судя по тому, что я видел и трогал руками, это сильно походило на правду. Повторюсь, в магазине было все. Не хватало только покупателей. Их не было совсем.

Пришло время посмотреть на ценники. “Armani”, “Louis Vuitton”, “Hermes” могли спокойно передохнуть в прихожей и, может быть, только “Zilli”, любимая марка арабской молодежи с CotedAzurа, могла посоревноваться в цене с малоизвестным среднеазиатским брендом.

Но мосты были сожжены ведь «лук» надо было менять кардинально. Тем более, что мой друг, развалившись в глубоком кресле, уже позвал специально обученного человека менять мой «лук».

Человек пришел не один. Стайка специалистов, почувствовал близкую кровь, завалиламеня брюками, рубашками, кашемировыми жилетками, ремнями, галстуками, модельной обувью и пиджаками. Одна девушка, забывшись, даже принесла целую шубу, на которую кто-то извел половину зоопарка, но человек на самом деле был хорошо обученным и знал пределы безумства каждого отдельно взятого покупателя. Одним взгляд он отправил девушку с шубой обратно.

Никогда в жизни я не чувствовал себя так странно, как в тот вечер, когда каждый новый комплект одежды выносился на конечную резолюцию моего друга. Я выходил из примерочной, он критически оглядывал меня и снова запускал карусель одежек. Если бы не моя некоторая публичная известность мы бы могли стать второй за вечер иллюстрацией уже современного сюжета: богатый папик выгуливает своего немолодого армянского содержана.     

Все когда-нибудь заканчивается, и, наконец, были собраны два костюмных комплекта. Мой друг уже отметил правильные места на рубашках, где прострочили мои инициалы, были подобраны запонки и туфли тонкой итальянской кожи. Мой друг искренне радовался. Ведь он сделал большое дело. Он на самом деле кардинально поменял мой «лук».

Я смотрел на себя в зеркало и прикидывал: куда я могу пойти в этих костюмах? По первоходу выходило, что только на инаугурацию президента. Да и то не всякого – большинство президентов нашей планеты просто недостойны того, чтобы на их инаугурацию приходили в таких костюмах.

Еще, наверное, я мог бы в них получать в Кремле какой-нибудь самый главный орден страны, как бы подводящий итог моей жизни и работы на благо Отчизны. И, вобщем-то, все, никаких других достойных моих костюмов мероприятий я больше не находил.

На кассе уважительным вскидыванием бровей оценили стоимость моих покупок.

- Мою скидку посчитайте…- прозвучал знаменитый баритон друга из-за моей спины. Скидка была солидная. На эту скидку пара албанских сел могла бы не один месяц безбедно встречать закаты и рассветы. Я оплатил счет и мы вышли на улицу.

Пакет с костюмами приятно оттягивал руку. Дождя стало больше. Охранник прятался под козырьком магазина. Перед тем как разбежаться по машинам, мы обнялись с другом.

- В субботу обедаем на «Веранде»!

В голосе моего друга звучала уверенность в реальности этого несбыточного плана. Люди, плохо знающие моего друга, и сейчас покупаются на эту его уверенность в голосе.

- Хорошо, обедаем…

Он запрыгнул в машину, чтобы пропасть еще на пару столетий. Я пошел к своей. Из-под козырька послышался голос охранника:

- У вас сигаретки не будет?

Я протянул ему сигареты и открыл пассажирскую дверь, чтобы положить пакет с вещами.

- С обновками вас…

Я посмотрел на него. Было уже достаточно темно, дождь лил не переставая, и, может быть, мне показалось, но кажется, он иронично улыбнулся…

11 Добавить комментарий

16th February 2013

Совсем недавно я сидел на премьере очередной зрительской комедии. Близкие, практически, родственные мне по духу люди сделали продюсерское кино. Оно отличалось от водопада подобных жанровых подделок сильно в лучшую сторону: хорошие диалоги, юмор выше пояса, игра актеров, монтаж, одним словом, я смеялся и радовался за друзей.

Потом, пробираясь по вьюжно-пробочной Москве в сторону дома, я с удивлением поймал себя на мысли, что мне грустно. И грусть эта не светлая, заставляющая одновременно влажнеть глаза и растворять губы в еле заметной улыбке, а тяжелая, занозистая какая-то. И думал я при этом о только что просмотренном фильме. О фильме веселом и, напомню, весьма  достойном на общем фоне.

Благо столичная  пробка была, как обычно по вечерам, непробиваемо стойкой и времени подумать над моим настроенческим казусом было с избытком.

Думал я о Кино. В общем. В последние годы каждая премьера, которую я посещаю, заставляет думать о Кино. И о себе в этом самом Кино. С ледяным спокойствием я  вдруг понял, что не хочу больше снимать Кино. Без истерики, без душевного заламывания рук. Просто не хочу.

Я появился на свет в семье режиссера и актрисы и как справедливо заметил в своем тосте на каком-то папином  юбилее Армен Николаевич Медведев, из всех искусств, важнейшим для семьи Кеосаянов являлось Кино. Я рос в Кино. На съемочных площадках и в монтажных, в разговорах родителей и их гостей я укреплялся в мысли, что когда-нибудь стану микроскопической частью этого самого Кино. И пусть я знал, как мало кто, все тяготы и лишения этого глянцевого внешне действа, пусть родители упорно отговаривали меня от поступления в киновуз, я был упрямым мальчиком. Даже то, что я навсегда вошел в историю ВГИКа как единственный отпрыск кинематографиста, не поступивший с первого раза, не отвратило меня от решения, и на следующий год я все-таки стал студентом.

Пробка даже не думала рассасываться. Какой-то экспрессивный кавказец за рулем «маршрутной» газели, отчаянно-долгим гудком клаксона выражал свое отношение к происходящему. Свободной рукой он бил по рулю, а его губы двигались, произнося явно не цитату из речи Клавдия в римском Сенате. Это было словно в немом кино: не хватало только музыки тапера и белых титров на черном фоне..

Через несколько дней после того, как я увидел оскароносный фильм «Артист», мне довелось  посетить отечественную премьеру, конечно же, очередной  комедии. И в первый раз в жизни я ушел из зала на 8-ой минуте просмотра. В первый раз не потому что мне никогда не доводилось бывать на премьерах плохих фильмов, просто я не люблю подобных демонстраций – либо не ходи, либо уже досиди до конца.  А вот тут не выдержал. Через пару недель в какой-то новостной ленте я увидел большие цифры сборов этого самого фильма. Удивился нешуточно и стал смотреть цифры других, на мой взгляд, погибших до своего рождения фильмов. И почти везде была внушительная касса. Мне вспомнилось, что в пору моего детства в среде около кинематографической критики великий Гайдай считался эталоном пошлости. Просто потому что его фильмы любили зрители. Кстати, таким аршином  люди, получающие зарплату за кинорецензии, измеряют кино и сегодня. По-настоящему хороший фильм широкий зритель понять не может и не должен. Это удел режиссера, членов его семьи и посвященной секты киноведов. Ну да Бог с ними. Но ведь даже если принять этот теоретический абсурд за аксиому, я возьму на себя смелость утверждать: любой эпизод из гайдаевской короткометражки  «Пес Барбос необычайный кросс» стоит 90% всех комедий, снятых за последние годы.

В самом страшном сне не смогу представить себя брюзжащим: а вот в наше время, а вот сейчас… Потому что мое время – это то, в котором я живу. И мне оно нравится, со своими информационными потоками, свободой передвижения, фантастическими с точки зрения 70-80 годов гаджетами, возможностью легально зарабатывать деньги. Но говорим-то мы о кино и то, что большинству людей кажется неактуальным, для меня является жизненно необходимым для понимания: чему же я учился и что мне делать со своей профессией?

Если раньше машины хотя бы по метру, но перемещались, то уже минут двадцать не было даже намека  на движение. Неожиданно спокойный водитель маршрутки курил на морозе, а на лимузине слева, зажатом со всех сторон усталыми автомобилями, бессмысленно сверкала мигалка. «Путина что-ли  ждут?»- лениво просквозило в голове…

Неправ был Иосиф Виссарионович, есть незаменимые люди. Как-то летним вечером, в начале нулевых, после закрытия главного кинофестиваля страны я вместе с настоящим классиком отмечал призы,  завоеванные нашими фильмами в разных номинациях. Южная ночь казалась бесконечно-праздничной, спиртное лилось рекой и множество разных людей искренне и не очень поздравляли нас с победой. А потом, вероятно, под влиянием выпитого, я спросил классика:
- А на какой фестиваль наши фильмы-победители могли бы попасть, скажем, году в 1972-ом?
Классик секунд пять смотрел на меня молча, потом понимающе улыбнулся и ответил.
- Ни на какой…
Классик знал, о чем говорит. Потому что в 1972 году, когда мне было шесть, а он был не классиком, а подающим виды молодым режиссером, одновременно снимали Данелия, Рязанов, Тарковский, Иоселиани, Мотыль, Шенгелая, Райзман, Чухрай, Бондарчук, Митта, Абуладзе, Таланкин… Список можно продолжать. Не бесконечно, но долго. Чтобы было окончательно ясно непосвященным - все перечисленные мною режиссеры и многие другие являются не нашими «домашними» радостями. Это люди, на чьих фильмах учатся во всех киноакадемиях мира, это золотой фонд, простите за шаблон, мирового кино.

За последние двадцать с лишним лет мы многое переняли с Запада. Хорошего и не очень. В кино мы переняли лекало зрительски успешного фильма. Комедии. Простой как передовица газеты «Правда». А чего было не перенять лекало «Кукушкиного гнезда» или «Форреста Гампа»? «Инопланетянина» или «Индианы Джонс»? Подумали, что «Один дома» легче сделать?  Лекало до тех пор остается набором пунктирных линий, пока за него не берется Мастер. Желательно талантливый. Как тот же Крис Коламбус в том самом «Один дома». Или Спилберг. Или Форман. Или все те, кого я тут перечислил, в своем неполном списке.

И безответно подумалось мне, почему же мы, такие свободно-бесцензурные, информированно-3дэшные, отцифрованные вдоль и поперек, даже близко не можем приблизиться не то что к «Никто не хотел умирать» Жалякявичуса, но и к «Премии» Микаэляна? Почему мы безуспешно пытаемся повторить чью-то чужую радость, которая  может и не радость для нас вовсе?

В нашей клишированной кинореальности нет места тем режиссерам, которых я перечислил. И большая неправда считать, будто нет сейчас подобных талантов. Есть, только учатся на юристов и бухгалтеров. Потому как таланты к жизни вызываются потребностью. А когда потребность определяется загоном зрителей в кинотеатры на два уик-энда, тут таланты не нужны. Тут хватит и хорошего пиара.

Это был не Путин. Это была авария. Я вырвался из пробки и машина радостно полетела по трассе. Позади остался водитель маршрутки, лимузин с мигалкой, премьера моих друзей. Настроение поднялось. Так же неожиданно как упало полтора часа назад.
 Да нет, кино я еще поснимаю. Для себя и близких мне людей. По духу. И вообще, какой только бред не придет в голову в наших вечерних столичных пробках. Все беды от них…

22 Добавить комментарий

4th December 2012

СОВЕСТЬ

Когда-то давно, в самом начале «ревущих» девяностых, мой однокашник и приятель Тимур получил бизнес-предложение от одного человека. Человек, вероятно, был не простой, а предложение очень заманчивым, раз Тимур, к тому времени уже обеспечивавший «крышу» не одной сотне ларьков и разъезжавший на «Мерседесе» цвета спелой вишни, ушел в недельный запой, будучи при этом не сильно пьющим человеком. Впрочем, Тимур сам все объяснил, как только пришел в себя. Объяснил, не вдаваясь в подробности, да и я сам понимал, что эти самые подробности мне совершенно ни к чему.
- Тут один штымп дело предложил… - неожиданно заговорил Тима. Неожиданно, потому что я его ни о чем не спрашивал. Просто зашел проведать. – Неважно, какое. Бабла обещает немеряно, да оно и так понятно, что бабла там будет по самые маракасы…
Он поднял голову и сквозь небритое лицо на меня сверкнули два голубых глаза. Не пьяно и как-то растерянно сверкнули. - Но ведь это же беспредел какой-то. С этим же как-то потом жить надо будет. Меня же, брат, потом совесть замучает…
Мне было даже страшно представить, что за дело предложил моему приятелю тот штымп, если Тимур, человек, обладавший железными бицепсами и нервами, за что и получил в седьмом классе погоняло Коленвал, человек, не понаслышке знавший смысл таких фраз, как «вывезти в лес» и «закатать в асфальт», неожиданно и так пронзительно вспомнил о совести.
Тогда мне было 25. С тех пор прошло больше двадцати лет. И я совру, если скажу, что все это время раздумывал над значением слова «совесть» в нашей жизни. А сейчас вот случилась оказия, и пришлось подумать. И неожиданно я обратил внимание на то, что «совестью» и производными от этого слова мы называем малообъяснимую штуку.
Вот, например, что это значит – жить по совести? Воровать только, чтобы хватило тебе и ближайшим родственникам, а больше ни-ни? Или наоборот: зарабатывать только с одной целью – раздать все нуждающимся? Или это значит не убивать, когда очень хочется и не красть, когда есть возможность?
Или вот когда о ком-то говорят: он совестливый человек. Это в наших реалиях что значит? То, что совершив ежедневную порцию не сильно праведных поступков, он, в отличие от большинства, по ночам искренне переживает наедине со своей подушкой? Стесняется их и густо краснеет? Ходит регулярно в церковь, истово молясь за спасение души?
Я думаю, и мысль эта не нова, что совесть – это некая ипостась Бога, который живет в тебе и с которым ты стараешься сверять свои поступки. И поверьте, это уже большая победа, если в тебе не умерло ощущение, что есть что-то выше и сильнее тебя, с чем нельзя не считаться. Сам факт того, что люди задумываются хотя бы на секунду перед тем, как что-то сделать, спас и спасает наш мир от невообразимого количества бед и катастроф. А вот дальше начинается кариес, как пошутил один квнщик . Потому что задумываться надо перманентно и дела свои, уточню, ВСЕ дела и поступки надо сверять с заветами своего Бога. Понимаете, все. Не большую часть, не львиную долю, а все без исключения. И по причине того, что все мы одинаковые, нереалистичность подобной схемы вы прекрасно понимаете и без меня.
Желание найти возможность научить человечество «жить по совести» - это не какая-то особая примета нашего времени. Это тянется с момента возникновения общественных отношений. И нет тут никакого американского, китайского или русского своеобычия. Государства и правительства со времен оных делали все, чтобы их граждане жили по совести. Для этого они выдумывали законы и правила, строили тюрьмы и колонии, но законы чаще всего не работали и не работают, а тюрем постоянно не хватает. Потому что те, кто призван следить и карать, несовершенен не менее всех остальных. Может, даже более, в силу выпавших ему возможностей. И получается замкнутый круг, как в борьбе с проституцией: с ней практически все страны воюют, а ее меньше не становится.
Граждане планеты Земля даже выдумали особое звание - «совесть нации», которым награждают избранных. Они появляются редко, раз или два в столетие и все знают их имена: Линкольн, Сахаров, Мать Тереза.
В наше время особо ощущается нехватка персон, кои могут претендовать на это самое высокое звание в человеческой иерархии: «совесть нации». Владимир Владимирович, который не Познер, а Путин, очень правильно заметил, что в отсутствие Махатмы Ганди и поговорить-то стало не с кем. В случае с Владимиром Владимировичем, равно как и в нашем с вами случае, скорее послушать. Вот и остается нам ждать в своей каждодневной рутине, наполненной делами и делишками разной степени скверности, когда откроется космический канал и невидимый луч выберет одного или нескольких, что встанут перед миром и скажут:
- Знаем как надо. Знаем правду. Умрем за нее…
А мы выдохнем с облегчением и с утроенной энергией начнем по мере сил и талантов пакостить, с надеждой оглядываясь на избранных, которые заберут все наши низкие помыслы и делишки да и ответят за них в нужный срок в нужном месте, куда нам хода нет и не будет. Потому может и нужна совесть, чтобы мы все имели ориентир, такой недостижимый и сверкающий, непогрешимый и совершенный. И пусть это называется совесть.
А приятель мой, однокашник, Тимур, о котором я в самом начале рассказывал, теперь поет в церковном хоре. Где-то на Алтае. Я ведь сказать забыл, что у него голос был звучный и очень приятный тембр. У Тимура…
37 Добавить комментарий

1st July 2012

Не скрою, что ЖЖ с появлением твиттера стал занимать минимум моего внимания и времени. К тому же навалилась интересная работа и не одна. Все-таки жж - это время для размышлений, а просто писать свой распорядок, как я когда то уже отмечал - точно не мое. Краткие отчеты о том, что меня волнует и удивляет легко можно найти в моем твиттере, результаты профессиональной деятельности - на экране. Политизированность общества в последние месяцы сначала меня увлекала, потом стала вызывать раздражение, сейчас кажется какой-то невсамомделишной. Речь не о тысячах граждан выразивших свое отношение к хамству и невнимательности к ним власти, речь о лидерах - старых и новых, личное знание которых позволяет мне сомневаться в искренности их благих пожеланий счастья и благоденствия для миллионов. Плюс ко всему у меня есть довольно богатый опыт участия в протестных мероприятиях еще с конца 80-тых и старую истину о романтиках делающих революцию и подонках пользующихся ее плодами я знаю не понаслышке.
Каждый выбирает свою модель поведения в любых условиях. Главное, чтобы выбор был свободным, а не сродни выбору Софи из одноименного великого фильма. Мне комфортно в моей работе, домашних делах и общении с детьми. Никогда не скрывал и не скрываю своего отношения к тому или иному и внимательные мои читатели могут это подтвердить. Так что давайте отмоем для начала свою лестничную площадку. А потом, если хватит сил и желания, попробуем почистить подьезд. Именно в этой последовательности, а не наоборот. Ну и поработаем немного. От этого еще никто не умирал. А вот жить может стать лучше.
Удачи всем и здоровья)
14 Добавить комментарий

25th June 2012

Давным-давно, в середине семидесятых, родители взяли меня на спектакль по пьесе Эдварда Радзинского в постановке великого Андрея Гончарова «Беседы о Сократе». Не буду подробно останавливаться на потрясающей постановке, замечательных работах больших актеров и даже на том, что в дальнейшем я смотрел этот спектакль еще раз тридцать.

Скажу только, что в тот, самый первый мой раз я был ошеломлен красивой на слух фразой, которую произнес со сцены Армен Джигарханян, единственный исполнитель роли Сократа в театре Маяковского. В разговоре с учениками он произнес:

- Я знаю, что ничего не знаю…

Будет большой ложью, если я скажу, что мозг десятилетнего ребенка тут же начал анализировать и выводить некие формулы, но фраза запала мне в память. Может, чисто интуитивно, я чувствовал фронду этой цитаты, произнесенной со сцены в отношении общества, где не было никаких сомнений в правильности курса партии, благотворности идей Маркса-Ленина и победившего все беды развитого социализма.

Вот так, по счастливой случайности, уже в малом возрасте я постиг важную истину: сомневаться полезно. Причем, в прикладном смысле. Ты сомневаешься в своих знаниях по какому-то вопросу и начинаешь изучать его глубже, сомневаешься в своих силах – начинаешь готовиться тщательнее. В результате, становишься образованнее и сильнее.

В 1991 году я снимал свой дебютный фильм. Съемки катились к концу, нам оставалась неделя экспедиции в Ленинграде. В питерском порту, в пакгаузе с утра была запланирована съемка с участием народных артистов СССР Отара Мегвинетохуцесси и вышеупомянутого Армена Джигарханяна. Сцена мне казалась легкой для реализации, я был уверен в себе, погода была замечательная. В десять утра вся съемочная группа была на точке, актеры загримированы, камера поставлена на штатив.

И здесь началась беда.

Такая ясная на бумаге сцена в реальных условиях стала разваливаться. Актерам было неудобно произносить текст в моей мизансцене, потом стало ясно, что нет места для камеры: то мешали нависающие контейнеры, то отсутствие света. Я честно метался в поисках выхода, не понимая, что все больше погружаюсь в хаос. А решения все не было и не было. Ужас положения усиливался для меня еще и оттого, что группа моя на три четверти состояла из профессионалов, работавших еще с моим отцом. Я был разбит. И мне было стыдно смотреть в глаза этим людям.

Я подошел к своему второму режиссеру, Варваре Шуваевой.

- Варя. Объявляй обеденный перерыв, – тихо сказал я.

На часах было десять тридцать утра, и потому, несмотря на всю свою врожденную тактичность, Варавара Анатольевна не смогла скрыть удивления.

- Тигран….

- Варя! Придумай что-нибудь. Я не знаю, как снимать.

Сказал и пошел за пакгаузы. Я знал, что Варя что-то придумает.

Сидя на пустых ящиках в одиночестве, я отчетливо осознал, что режиссура – это не мое. Потому что ничего не должно мешать плановой съемке, потому что группа не виновата, что режиссер не готов. И если я не режиссер, то кто я? Жалость к себе и стыд реализовались в неожиданном и очень обидном плаче. Слезы неконтролируемым потоком текли по моему лицу, сопли активно заполняли гайморовы пазухи. Уверен, это было безобразное зрелище.

Неожиданно из-за контейнеров вышли два гения – батоно Отар и Армен Борисович. Они чинно, как и должно великим, несли свои обеды в пластикой одноразовой посуде. Увидев меня, они обрадовались и поспешили расположиться рядом. Мой кулачок стал суетливо стирать с лица следы позора.

Мастодонты сцены сделали вид, что не замечают моего состояния и завели со мной разговор. Они мягко и тактично стали предлагать варианты съемки злополучной сцены. Помню, что все их предложения были «мимо», но в одно мгновение я разом понял, как надо снимать эту сцену. То ли успокоился, то ли свет гениев отраженным сиянием заставил выйти из ступора, но эпизод тот мы сняли очень быстро. С тех пор прошло больше двадцати лет, тот мой фильм наверняка не войдет в антологию мирового кино, но урок я усвоил навсегда: излишняя самоуверенность наказуема.

Бывало, конечно, что в какой-то момент сомнения начинали мешать принятию решений. Тогда я вспоминал другую бессмертную фразу. Помните, в фильме Милоша Формана «Полет над гнездом кукушки», герой Джека Николсона пробует оторвать тумбу от пола? И когда у него ничего не выходит, он говорит:

- Я хотя бы попытался…

Это вторая по важности цитата моей жизни. Впрочем, это уже другая тема, для другого номера.

Сомневаться важно. Скажу больше, сомневаться строго необходимо. Только сомневаться надо конструктивно, а не из желания избежать поступка. Кропотливое взвешивание всех «за» и «против» позволяет думающему человеку решиться на действия. Бездумная самоуверенность, в свою очередь, порождает чаще всего глупость и повод для издевок.

Именно уставная необходимость выполнять глупые приказы не самых умных людей не смогла, в пору моей срочной службы, примирить меня с армейской действительностью. При этом мозгами я понимал и понимаю, что беспрекословное выполнение приказа есть основной принцип любой армии мира, но осознать это всей душой мне мешали те самые слова:

- Я знаю, что я ничего не знаю…

Сегодня этот афоризм Сократа стал достаточно расхожей фразой. Не так давно я с искренним изумлением услышал ее в телевизионном эфире от одного депутата Государственной Думы, очень посредственно знакомого с правилами русской речи. Он характеризовал ею свое жизненное кредо. При этом он громил оппонента, был пугающе радикален в суждениях и всем своим спичем опровергал мудрость великого грека. Было достаточно забавно. И немного грустно.

Сомнения нужны, чтобы не смешаться с толпой. Потому что толпа хороша на футболе. И то не всегда. Толпа потому и толпа, что едина во мнении. Толпа единым хриплым криком встречает лидера на подиуме и не терпит сомнений в своей правоте. Но как же в условиях тотального отсутствия в нашей жизни Ганди и Сахарова не сомневаться в этих трибунах?

Почему я должен верить словам о светлом будущем в условиях кумовства, воровства и властного беспредела и почему я должен верить пламенным революционерам, которые на других площадях бескомпромиссно спасают меня от рабства, нищеты и тоталитаризма?

Нет, господа. От всех этих бед могу спасти себя только я, потому что не приемлю, когда кто-то в каких то кабинетах или на каких-то площадях без тени сомнений решает как мне жить. Когда кто-то решает кто мне друг, а кто враг. И предлагает принять мне все это на веру.

В такие моменты я искренне жалею, что этот кто-то не видел, как в далеком 1976 одетый в серую тунику Сократ повернулся ко мне и хриплым голосом Армена Борисовича сказал:

- Я знаю, что я ничего не знаю…
10 Добавить комментарий

2nd April 2012

Я как-то не пересекался в своей жизни с таким громким делом как подвиг. Может потому, что у меня, воспитанного не только семьей, но и советской пропагандой, был слишком высокий счет к этому слову: Мересьев, Космодемьянская, Матросов, Гастелло, Стаханов, Паша Ангелина. Были в моем детстве и неоднозначные подвиги. Например, поступок Павлика Морозова, заложившего родных, у меня вызывал полное непонимание. Еще до всех перестроек и открытой прессы. Я вспоминал своих старших родственников и ярко, до крошечных деталей представлял, чтобы они со мной сделали, повтори я этот подвиг. Думаю, мой конец был бы скорее недолгих мучений Морозова, причем, без всяких шансов на увековечивание.

Мне, почему-то кажется, что моему соотечественнику, родившемуся в 90-тые годы, все перечисленные фамилии мало что скажут. Подвиги этих людей, иногда мнимые, но в абсолютном большинстве своем самые что ни на есть настоящие, остались для нынешних молодых в той неизвестной стране, о которой иногда вспоминают их родители и дедушки.

Они остались в великих фильмах, снятых на черно-белую пленку и совсем не в 3D, в текстах великих песен, когда-то эксгумированных федеральным телеканалом, чтобы в многочисленных караоке нашей страны, выпив лишнего, молодые девушки и мальчики голосисто и не очень выводили красиво звучащую, но плохо понятную им по сути строчку: «Светилась, падая ракета…». И все это, наверное, нормально, но в моей юности я и представить не мог, чтобы эту и подобные ей песни орали в микрофон подвыпившие малолетки. В моей юности их пели за празднично накрытыми столами взрослые люди со строгими лицами. По мере пения их глаза становились влажными, а голоса хриплыми. Единственное, что объединяло их с нынешними исполнителями – они тоже были не сильно трезвыми. Но тогда сочетание песен и состояния души выглядело органичным. А сегодня – неуместным.

Мы , родившиеся в 60-тые и 70-тые годы прошлого века, не заставшие великой и страшной войны, застали участников того самого подвига, о котором снимали фильмы, слагали стихи и писали песни. Этот подвиг был для нас не сухим абзацем в учебнике истории. Этот подвиг жил в моем доме, приходил в гости к родителям, играл на аккордеоне по вечерам на скамейке у подъезда в окружении своих сверстников с медалями и орденами на блузках и пиджаках. Он был зримым, этот подвиг. Сам факт моего существования делал это подвиг безусловным.

Любая власть – тоталитарная или самая демократическая, желает присвоить себе подвиг. Ведь подвиг возвышает власть в глазах людей, делает ее легитимной по сути раз из-за нее идут на жертвы и кладут жизни.

Советская власть не была исключением. Решительно попрощавшись практически со всем славным, что было до Октябрьского переворота в жизни великой империи, взяв оттуда не более десятка событий, которыми позволялось гордиться, новая власть занялась созданием новейшей хронологии подвигов, которые при ближайшем рассмотрении сильно тускнели.

Гражданская война не могла быть признана безусловным подвигом в силу самого названия: какой же это подвиг, когда брат на брата, сын на отца. Коллективизация? Но куда деть миллионы погибших от голода? Сотни тысяч политзаключенных до кровавых хрипов, до дистрофии и смерти возводили электростанции и рыли каналы. Это не отменяет нечеловеческих усилий остального населения страны, но осадок, согласитесь, некоторый остается. Так что с индустриализацией и послевоенным строительством у власти было тоже не все ладно.

Вот космическая программа – это был подвиг. Всего через 12 лет после самой разрушительной войны создать трансконтинентальную ракету и заставить всю планету выучить новое слово – «спутник» - это было настоящим подвигом. Подвигом народа, который недоедал, ходил в обносках, жил в бараках, но космос покорил. Кто-то может спросить: а нужен ли был космос такой ценой? Но это уже так, вопрос для обсуждения.

Но вот что не нуждалось ни в каких обсуждениях – так это Великая Победа! Этот подвиг был безоговорочным, без всяких поправок на ветер. И Советская власть честно попыталась приватизировать его. Она заковала подвиг в бронзу монументов, она рассыпала его бравурным грохотом духовых оркестров в праздничный майский день. Она даже попыталась подарить своему лидеру небольшой кусочек этого подвига, придумав книгу «Малая земля».

Только все эти старания были напрасны. Ну, никак не ассоциировалась в моем сознании Великая Победа с властью и партией. Странно: ни один из встреченных мною ветеранов не любил вспоминать войну. Не бахвалился, не рассказывал захватывающие истории. Как-то мягко пресекал эту тему и все. И когда звучали песни военных лет или «День Победы» Тухманова, в лицах фронтовиков, в выражении их глаз появлялось что-то отдельное, непонятное нам и объединяющее этих людей в поношенных, но опрятных пиджаках с орденскими колодками и медалями. И этим общим у них была точно не вера в идеи марксизма-ленинизма. Память о друзьях, родном дворе, любимой, родителях и о враге, который зачем-то пришел, чтобы все это отнять. А значит надо не дать врагу победить. Умереть, но не дать. И у них получилось. Получилось спасти не только свой двор и любимых, а проще говоря, Родину, но и наши, не существующие тогда даже в планах жизни.

В 85-том году началась радостная эпоха перемен. С митингами, вольнодумством, съездами народных депутатов. Свобода пьянила головы, а жизнь наполнилась новым смыслом. Я всегда буду благодарен Горбачеву за то, что рухнул занавес, отделяющий мою страну от остального мира. И неважно, почему это произошло: из-за низких цен на нефть, неэффективной советской экономики, политики Рейгана. Главное, что это произошло.

А потом начались разоблачения. Каждый день, из газет и журналов, совершенно не информированный народ стал запоем узнавать о том, что Ленин сделал революцию на немецкие деньги, Сталин был сексотом в царской охранке, Королев сидел в шарашке, Жуков был тиран и деспот и не жалел солдатской крови, а Брежнев и все Политбюро были банальными ворами-рецидивистами. Отученные за десятилетия Советской власти самостоятельно мыслить, люди глотали все эти новости тоннами и ужасались тому, что еще совсем недавно было предметом всенародной гордости. Никто, почему-то не подумал, что человеку после сухой голодовки нельзя сразу давать бидон воды и килограммовый фермерский стейк. Мы не справились с валом информации так же, как в 90-тые не справились с дарованной свободой. В первом случае все закончилось восторгами по поводу развала Союза, во втором – показом по федеральному каналу операции на тазобедренном суставе Евгения Примакова. И как следствие, приходом к власти Путина с введением жесткой цензуры в средствах масс-медиа. И всего остального, по списку.

Настоящим подвигом стало считаться активное вольнодумство, борьба с тоталитаризмом. Для нас, людей истосковавшихся по гражданскому поступку, настоящим и заслуженным героем стал Андрей Дмитриевич Сахаров. Потом пошли герои и подвиги по скромнее: омский юрист Казанник, уступивший Ельцину свое место в Верховном Совете , Анатолий Собчак с темпераментной речью по поводу тбилисских событий и как апогей, сам Борис Николаевич на танке у Белого дома. За последние 20-25 лет настоящим подвигом стала считаться оппозиционность. Все остальное стало вторичным. Даже при неизменном внешнем пиетете по отношению к ветеранам Великой войны, отношение стало меняться в том смысле, что да, победили, герои, но ведь своей победой продлили жизнь советскому строю еще на 46 лет.

Мы попрощались с советским прошлым, так же, как в свое время большевики попрощались с прошлым царской России. И снова, по привычке, начали все с чистого листа. Только надо помнить, что трудно объединить страну, если у нее несколько раз за век отнять историческую память, а взамен ничего не дать.

Я на самом деле не пересекался в жизни с таким громким делом как подвиг. Не спасал людей из горящего дома, не сажал пассажирский лайнер на обледенелую полосу с отказавшим движком, не форсировал Днепр под немецким огнем в 43-ем. Я просто жил и живу, стараясь по мере сил делать свое дело. И очень надеюсь, что судьба не поставит меня и близких мне людей в условия, где будет жизненно необходим подвиг. Потому что, чаще всего, любой подвиг – это слава для одного и беда для многих.

Может, надо просто жить, понимая, что мир начался не с тебя и кончится не тобою. Просто помнить свои корни и историю своей страны. И уважать ее, какой бы горькой и трагичной она не была. Потому что это и твоя история тоже. И постараться, все-таки, найти в ней повод для гордости.

И если вам удается так жить в наше суетливое беспамятное время пересмешников, это уже может считаться небольшим, но подвигом.
15 Добавить комментарий

31st January 2012

Что говорить о страхах? Они универсальны, они объединяют квартиры и города. Они одинаковы для народов и континентов. Куда ни плюнь - один страх. Начиная с атавистических , вроде боязни темноты и клаустрофобии, заканчивая сравнительно свежим – страхом перед авиаперелетами.

Я уверен, что только страх темноты заставлял пещерных людей заниматься бессмысленным, вообщем-то, делом – херачить камень о камень и вращать в ладошках деревяшку. Это потом стало понятно, что от огня тепло и мясо усваивается лучше. А сначала было просто страшно.

Из этого следует один вывод: именно страх можно назвать главным локомотивом прогресса. Не какие-то там устремления ввысь и вдаль, не озарения отдельных гениев, а банальный страх. Что , конечно, не отменяет озарения гениев. Человеческой натуре в принципе отвратительна всякая устремленность и изыскательство. Человеческой натуре свойственно исключительно движение по течению и лень. И только страх сдохнуть от голода, заставлял все того же пещерного человека идти на неравную схватку с большим и волосатым мамонтом. Чтобы завалить мамонта, дубины было маловато, и наши предки выдумали более совершенное оружие. Потом еще более совершенное. Даже сам факт того, что мамонты в один прекрасный век с облегчением вымерли, не остановил человека в этом кропотливом занятия. Тем более, что соседние племена, хотя были жестковаты на вкус, тоже обладали оружием. В конце концов оружие стало таким совершенным, что появился новый страх: страх перед своим же оружием. Тогда одна, не слишком испуганная на вид дама с островов обозвала этот страх «ядерным сдерживанием» и попросила всех не беспокоиться.

Человек боялся потерять собственность в виде мотыги, лодки или плуга и появился такой общественный институт, как государство, первой и главной задачей которого являлась именно защита собственности граждан.

Человек боялся недомоганий - появилась медицина, шагнувшая от шаманского бубна до клонированной овечки с легкомысленным прозвищем Долли. Заговоры и травяные отвары мирно уживаются с томографами и операциями по пересадке сердца с одной лишь целью – отодвинуть холодящий душу момент встречи человека с костлявой женщиной в капюшоне с остро наточенной косой.

Человек боялся голода и на смену молитвам древнеегипетских жрецов пришли генно-модифицированные продукты, не вкусные, зато решившие кое-как этот вопрос. Правда, теперь появилось опасение, что у твоего потомка в четвертом поколении будет три ноги или четыре уха, но это пока пугает только самых пытливых граждан.

С развитием общественных отношений, страхи стали расслаиваться, как и появившиеся классы. Если у бедняков страх умереть от голода никуда не делся, то более обеспеченные стали бояться как бы их не приняли за бедняков. Исключительно ради понтов они устраивали гладиаторские бои, рыцарские турниры, роскошные балы. А так как это было дорогим удовольствием, они со временем становились нищими аристократами. Забавно, но этот страх жив и до сих пор: есть достаточно многочисленная категория людей, что давно заложили квартиры и дома только с одной целью – посетить в правильное время правильные курорты. На последние деньги они покупают правильные костюмы, арендуют правильные машины, едят в правильных ресторанах. Движет этими несчастными исключительно одно – страх ПОКАЗАТЬСЯ, а не быть бедным.
С этим страхом связано появление и бурное развитие индустрии моды и прочих брэндов класса «luxury». Страх смешаться со смердами, мещанами, обывателями, или, как сейчас принято говорить, быть не актуальным персонажем, живущим вне современных трэндов имеет, конечно же, мало отношения к прогрессу человечества, но, согласитесь, породил огромное количество красивой мишуры…

Да что там мода и медицина! Все религии мира обещают нам бесконечные муки, если не соблюдать заповеди и постулаты. То есть, именно страх должен заставить нас быть лучше и чище. Что еще говорить?

Одним словом, перефразируя известную поговорку, страх – всему голова.

Вы спросите, а как же герои? Не те, что стали таковыми от отсутствия альтернативы, ведомые отчаянием и состоянием аффекта, а настоящие, смело и гордо смотрящие в лицо обстоятельствам. Отвечу. Герои, как правило, боятся состариться и умереть так и не прогремев на весь мир в качестве героев. Рамки «мира» могут разниться в зависимости от амбиций и кругозора самого героя: от двора до всей планеты. Но сути дела это не меняет. Конечно же, это страх самой высокой, самой правильной пробы. Но это тоже страх.

Со мной можно спорить, со мной можно не соглашаться, но такое положение вещей мне видится до противного верным. И очень грустным. Впрочем, что еще можно написать про страхи подмосковным осенним вечером, когда во дворе перегорела лампочка, а я отчетливо слышу чьи-то шаги прямо под моим окном?

Эй, кто-нибудь, может, зажжет свет в доме?!
24 Добавить комментарий

25th November 2011

Вообще-то если внимательно присмотреться к тому, как я живу и работаю – скорость я люблю. Передвигаюсь на своих двоих быстро, на площадке съемочной ненавижу долгие раскачки, решения принимаю практически молниеносно. Не всегда верные, но это уже другой вопрос.

Любовь к скорости наносит вред моему здоровью: я очень быстро ем. То есть пищу я пережевываю, но делаю это как-то невнимательно. Глотаю еду так шустро, что организм не успевает среагировать желудочным соком. В компаниях из-за этого оказываюсь в идиотском положении: приходится одиноко следить за тем, как аккуратно и тщательно доедают друзья и товарищи. Нередко, пока они доходят до десерта, я успеваю снова проголодаться.

Мне нравится стремительно летать на автомобиле. Но только в городских условиях, когда надо мгновенно оценить расстояние до другой машины, найти зазор и вырваться на свободное пространство. А вот гнать по относительно свободным автобанам мне нравится в разы меньше. Отсутствие видимых препятствий порождает во мне необъяснимый страх. Кажется, что сейчас обязательно какой-нибудь турист, грибник или просто идиот без особых пристрастий начнет перебегать передо мной трассу. Но это уже относится к теме номера под названием «Страхи».

Еще, я практически не размышляю, если кто-то в моем присутствии начинает говорить плохо о близких мне людях. Тут я реагирую быстро, говорят, даже излишне быстро. По уму надо было бы притормозить, оценить влиятельность человека, говорящего гадости, прикинуть плюсы и минусы своей реакции для себя самого. Но скорость, с которой я реагирую, начисто лишает меня возможности прикинуть риски.

В отличие от членов семье меня пугают своей скоростью американские горки. По собственной дурости я пару раз был участником процесса. Шаткость конструкции в сочетании со скоростью на виражах насыщает мой организм астрономическим количеством адреналина, которого у меня и так в крови с избытком. Вследствие этого в парках развлечений я обычно стреляю в тире и с тревогой слежу за визжащими где-то в облаках женой и дочкой.

Кстати, о дочке. Вернее, уже о дочерях. Мне активно не нравится скорость, с которой растут наши дети. Особенно это заметно по детям друзей. Свои-то постоянно перед глазами, кажется, все нормально, и только однажды, когда ты пришел из гостей, неожиданно замечаешь, что эта сформировавшаяся во всех отношениях девушка напротив и есть та крохотулька, чьи вкусные складки на ручках и ножках я так любил целовать перед сном практически вчера.

Все мы помним, как отвратительно долго тянулись годы в пору нашего детства и юности. Как страстно хотелось поскорее вырасти, как недальновидно подгоняли мы время. В одной научной статье вычитал такую мысль. Оказывается, до тридцати химические реакции в организме проходят медленно, а после тридцати – быстрее. Вот такое объяснение. Не зря я терпеть не мог в школе химию, ох, не зря…

Еще мне не нравится скорость, с которой у нас в стране появляются огромные состояния. Можете не сомневаться: в моем случае виной тому не зависть, а банальное стремление к неким стандартам. Согласитесь, нестандартно скоро избранные граждане нашей страны взметнулись от голозадого советского прошлого к сияющим вершинам глянцевых финансовых журналов! А ведь есть еще более многочисленная армия избранных, которые активно сторонятся подобных изданий. Понять их можно: всего полтора года отвечаешь в дотационном регионе за трубы и канализацию, а уже в десятке «Форбса»! Нам-то в России по «барабану», мы привыкшие, есть у нас пацаны и пошустрее, а вот на Западе, с их консервативным отношением к методам заработка, такая невероятная скорость может показаться удивительной. Вроде бы на выходе нет ни «Гугла», ни торговой сети «Пятерочка», всего-то несколько тысяч замерзающих без теплой воды семей, а человек уже не по-детски богат. Тут даже наш паренек понимает, что могут возникнуть вопросы. Так что, ну их, эти журналы.

Также вызывает опасения скорость, с которой произошла перестройка сознания этих властных шалунов. Если лет пятнадцать назад они понимали, что воровать плохо, но правила игры диктуют единственно возможную модель поведения, то сейчас они искренне, со слезой в голосе и огнем в глазах считают: все, что выгодно для них, выгодно и для Родины. И заблуждение это так сильно въелось в их мозги, что не помогут им уже никакие медикаменты. Да и хирургия, боюсь, вряд ли им поможет.

Сильно удручает меня сумасшедший темп, с которым мы забываем историю. Ладно бы только античного мира, хотя тоже неудобно. Свою историю забываем. Ради сиюминутной выгоды власть быстренько эксгумирует кровавых вождей прошлого: Грозного, Петра, Сталина и так же скоренько пугается всенародного восхищения этими самыми вождями. Тактические изыски требуют форсированных решений и к долгосрочной перспективе развития общества имеют мало отношения. Вместо того чтобы навести порядок с воровством и уровнем жизни вверенного ей народа, власть, в каком-то псевдовизантийском раже реализует проекты партий и ручных лидеров, чтобы через непродолжительное время они уступили место новым партиям и новым, не менее ручным лидерам. Власти кажется, что она занимается важным делом. На самом деле она играет в бирюльки. А страна, которую уже мало о чем спрашивают, медленно, но верно начинает переплавлять безразличие и тотальное неверие власти в закипающее раздражение.

Не надо заказывать в Ленинке специальную литературу, достаточно внимательного перелистывания страниц обыкновенного учебника истории. Поверьте, простого перелистывания, но только с чтением.

А ведь самый главный наш человек мог бы собрать всех за столом. Там были бы только близкие, потому что далеких уже не осталось. И перед ними лежали бы пухлые папки, которые они принесли главному человеку. И папки эти были бы полны новых проектов и прожектов по организации движений и направлений. Их мозолистые от ручного управления страной пальцы дрожали бы мелко-мелко, а сердца, озадаченные столь непривычным состоянием покоя, неожиданно всколыхнули бы закованные в костюмы груди парой желудочковых экстрасистол.

Самый главный человек обвел бы своих соратников усталым от тактических баталий взглядом, смел бы одним движением всю эту макулатуру на пол и тихо сказал:

- Все. Тормозим. Говоря другими словами, hold your horses, guys. Не бежим никуда, не летим. Выдыхаем и думаем. Просто думаем. Думаем, как сделать так, чтобы страна заработала. Чтобы граждане наши от страны удовольствие получать начали. Пусть не сейчас, врать не будем. Пусть лет через тридцать, пятьдесят. И пусть мы этого не увидим. Но мы начнем. Вот так теперь будет. И никак иначе…

И близкие в торжественной тишине переглянутся, глаза их засверкают красивым блеском, и пойдут они мыслить стратегически и скрупулезно. До винтика, до самой невидимой пушинки. А главный человек закроет глаза и подумает: вот она, судьба моя. Тяжелая. Неблагодарная. Но другой мне и не надо…

Но то ли времени не хватает посидеть, то ли близкие с изъяном, но не соберутся они никак. И несется наша страна с самой что ни на есть предельной космической скоростью в безумное инновационное далеко. Небрежно придерживая за шиворот своих стариков с их жидкими пенсиями, брошенных родителями детей, нуворишей с «Майбахами» и Москвой, Сибирь с ее нефтью и газом, военных со сломанными самолетами. Летит наша Отчизна, не разбирая дорог, забавляя сильных и пугая маленьких. Потому как страна наша хотя и несуразная, но очень большая.
21 Добавить комментарий

12th October 2011

В детстве я не видел снов. То есть, совсем не видел. Тотально.
Средняя школа сменяла начальную, совсем скоро я должен был стать старшеклассником, появлялись друзья, влюбленности, и только мой сон не менял своих характеристик: сомкнутые веки запирали меня в девятичасовом бесследном мраке, где не было места для фантазий и кошмаров. Я просто спал.
И все бы ничего, если бы не одна деталь. У меня был и есть брат. Он у меня есть все мои 45 лет. Скажу больше: он уже был, когда еще не было меня. Родившись на пять лет раньше, он получил от отца древнееврейское имя Давид, так как папе это имя нравилось и он ошибочно считал его древнеармянским. Впрочем, если вспомнить историю Ноя с его ковчегом и причалом на горе Арарат, может, папа и не сильно ошибался.
Все младшие братья становятся жертвами «ветеранства» со стороны старших, и я не был исключением. Это было не криминально, не больно и чаще всего происходило по причине моей недетской хитрости. Так что, претензий к Давиду у меня по этому вопросу нет. Скорее, у него могут быть претензии ко мне.
Но то, что мой брат явился причиной первого в моей в жизни комплекса неполноценности – это точно!
Научное обозначение того гнетущего, ежеутренне убивавшего мою самооценку чувства я узнал много позже. А тогда я просто понимал: со мной что-то не так.
Дело в том, что, в отличие от меня, Давид сны видел.
Часто он будил меня криком:
- Слышь, что расскажу!
И начинал рассказывать. Это был не обрывочный набор картинок. Нет! Это были законченные истории с завязкой, кульминацией и развязкой. В них были нездешние пейзажи, горные серпантины дорог, и по ним неслись спортивные автомобили. Лазоревое море плескалось о борта роскошных яхт, на которых томились в заточении сплошные красавицы. Их спасал герой, немного пьяный и очень уверенный в себе. Чаще всего в образе героя, по понятным причинам, выступал Давид. Он умел управлять всеми видами транспорта, от самоката до самолета. Чаще, конечно, герой, то есть Давид, спасал любимую, доведя до крайности топливный ресурс своего аэроплана и прыгая с парашютом на яхту. Злодеи в его снах были кристально злодейскими, женщины – безусловными, приключения – смертельными. Я раскрыв рот слушал брата, и незнакомые слова музыкой звучали в моих ушах: «хайбол», «феррари», «блади мэри». Все-таки не забывайте, на дворе стояли дремучие 70-тые: развитой социализм и абсолютно невыездной папа.
Эти сны были из жизни, которую мы никогда не увидим, из жизни такой далекой, что туда не долетел бы ни один из известных нам самолетов.
Слушая брата, я с ужасом понимал, что моя мечта стать режиссером не осуществится. Это если быть честным. Ведь режиссер без фантазии – не режиссер. Я не вижу даже завалящих снов, а тут такой полет! Надо что-то делать, говорил я себе.
И я делал. Теперь, перед тем как заснуть, в постели, я тихо повторял про себя запомнившиеся слова: «кабриолет», «дайкири», «дайкири», «кабриолет»… Я абсолютно не представлял себе, что такое кабриолет и совершенно не знал какой вкус у этого дайкири, но был уверен – магия этих красивых слов поработает над моим воображением. Безрезультатно! Мои заклинания сменялись мыслями о Зое из соседнего подъезда, дочери звукорежиссера Цфасмана, и мысли эти были чрезвычайно земными. Ну, а после Зои наступал сон, глубокий и без выкрутасов.
Утро снова будило меня братом. И снова неслась завораживающая история. И гадкое членистоногое, очень похожее на зависть, снова начинало ползать в моем маленьком детском сердце.


Надо сказать, что Давид делал все возможное, чтобы превратить сон в явь. А какие для этого были возможности? В городе, где высшим шиком для страждущей молодежи была вечерняя поездка в Шереметьево-2 попить отвратного кофе в ресторане на пятом этаже, из широких окон которого открывался вид на взлетающие и садящиеся Боинги с надписями «Pan Am» и «AirFrance», таких возможностей практически не было.
Но брата не пугали сложности. Помню, Давид, учившийся тогда в 10 классе, готовился к какой-то контрольной на даче у друга. Не знаю как у сегодняшних школьников, но в наше время лучшей отмазкой для родителей была легенда о подготовке к ответственной контрольной или диктанту. Обычно, готовиться предстояло всю ночь. Тебя отпускали или нет в зависимости от актерских данных. У Давида обычно получалось убедительно. Далее все шло по накатанной: конспекты и учебники превращались в баллоны с дешевым пивом, водкой и портвейном, а наглядными пособиями становились одноклассницы и добрые подруги.
В процессе подготовки к контрольной Давида посетила светлая мысль, что жизнь пройдет зря, если он и его товарищи не выпьют пива на берегу моря. Прямо завтра, с утра. Меня, конечно, там не было, но мне кажется, я знаю, что он говорил своим друзьям. Он говорил о теплом морском бризе, который будет ласково трепать их волосы, о тревожных криках чаек, о тихом шелесте волн и о чуде первого глотка холодного пива на рассвете.
Собрали денег, поехали на вокзал. Кто-то уже не мог двигаться, кто-то отсеялся по дороге, одним словом, в вагон, отправляющийся к морю, зашли только Давид и его друг.
Утро принесло трезвость и разочарование. Дело в том, что на дворе была зима, и в погоне за своими снами, мой брат поехал не к Черному, а к Балтийскому морю. На юге море хотя бы не замерзает, а Рижский залив встретил романтиков ледяной коркой. С пивом тоже вышла неувязка – оно закончилось еще в дороге. Может, и к лучшему. Ведь пить холодное пиво на пронизывающем балтийском ветру так же глупо, как пить теплое в сорокаградусную жару.
Брат отбил обезумевшим родителям покаянную телеграмму из Риги и скоро был дома. Где-то в спальне мама успокаивала отца, а мы сидели в детской, и Давид шепотом рассказывал мне перипетии своего приключения. Он понимал комичность происшедшего, но все его существо бродило обидой на несправедливость окружающего мира.
Думаю, что побеги брата к несуществующей реальности не в малой степени поспособствовали решению родителей женить Давида. Что и было сделано в его 18 лет. Я переехал за стенку, в кабинет папы, а наша детская превратилась в спальню новобрачных.
Изменившийся статус брата не внес ровным счетом никаких изменений в график его сновидений. Просто, теперь, чтобы рассказать мне новый сон, ему надо было перейти из одной комнаты в другую.
- Слышь, что расскажу!
Всклокоченный со сна, большой и волосатый, он, не церемонясь, расталкивал меня и рассказывал. А я слушал и завидовал.
Много позже я понял, откуда, кроме всего прочего, черпала сюжеты ночная фантазия брата. Давид прекрасно владел и владеет английским и зачитывался тогда романами Гарольда Роббинса и Яна Флеминга с его Джеймсом Бондом. Понятное дело, в оригинале. Плюс ко всему, тогда в широком кинопрокате по экранам нашей страны прокатился фильм «Великолепный» с великолепным Жан-Полем Бельмондо.


Вот откуда всепобеждающий герой на разнообразных летательных аппаратах! Вот откуда сказочные напитки и итальянские названия автомобилей! Вот откуда длинноногие модели и карикатурные злодеи!
Но даже тогда, в минуту своего лилипутского триумфа, я понимал, что не все так просто. Хорошо, он читает Флеминга, но я-то взахлеб читал исторические труды о Бонапарте и обожал Шолохова. Тогда почему никогда, вы слышите, НИКОГДА мой сон не тревожила безумным полетом конная лава маршала Мюрата, не грохотали пушки Аустерлица и Йены? Почему ни разу император не просил во сне моей помощи, чтобы уладить сердечные дела с красавицей Валевской?
Нет, понял тогда я, дело здесь не только в Бельмондо…

Пока я служил в армии, Давид отправился продавать наше кино и покупать чужое в Индию.
После дембеля, в 1988 году я полетел к нему. Дело было зимой, и я справился о температуре в стране магараджей. Там было 27 градусов. В шереметьевском туалете переодевшись в майку и шорты, пьяный от пива и радости я улетел в Индию.
Я спускался на эскалаторе в зал прилета. Мне было жарко и весело. Информатор говорил на совершенно непонятном языке. У меня кружилась голова от предвкушения своей первой настоящей заграницы.
Давид встречал меня в теплом пиджаке, поверх которого был надет плащ. Я приветственно замахал рукой.
Он обнял меня и строго посмотрел.
- Ты чего так оделся? Замерзнешь на хер.
Давид был в Индии уже полтора года и успел сильно пересмотреть свои взгляды на температурный баланс.
- У нас тут уже четыре случая обморожения у бродяг было.
- Какое на фиг обморожение?! У вас 27 градусов тепла!
Он посмотрел на меня.
- Самая холодная за сорок лет зима, брат.
Мы вышли из здания аэропорта. Асфальт пыхнул жаром. Давид застегнул плащ на верхнюю пуговицу. Вокруг сновали смуглые туземцы, царил отчетливый дух антисанитарии, и меня никак не покидало ощущение, что еще мгновенье – и мне навстречу шагнет Радж Капур и запоет песню бродяги.
По дороге к себе домой, Давид припарковал машину у «Шератона».
- Давай посидим, выпьем чего-нибудь…
Капсула лифта подняла нас на последний этаж. В баре было прохладно и чисто. Радж Капур здесь был явно неуместен.
Давид заказал что-то официанту, посмотрел на меня.
- Ты что будешь?
- Дайкири. – сказал я.
Принесли персиковый дайкири. Субстанцию коричневатого оттенка. Я пригубил, готовясь окунуться с головой в мир удовольствий. Помню чувство острого разочарования. И еще ощущение неудобства за это мое разочарование. Перед братом.
- Не нравится?
Я покачал головой.
Давид посмотрел в стекло-витрину. Под нами лежал замерзающий от жары Дели.
- Знаешь, я в первый день, как приехал, пошел в бар и заказал водку-мартини. Смешать, но не взбалтывать…
- И чего?
- Чуть не блеванул…
Он посмотрел на меня. И повторил слова классика.
- Вот я и стал еще на одну мечту старше…

В 1998 году Давид пошел учиться на летчика. И теперь он сертифицированный пилот с правом управления реактивными воздушными судами типа Як-40.
Года два назад мы сидели в квартире на балконе и смотрели на потрясающую панораму залива Вильфранш. Перед нами были горы, серпантины дорог, рыбацкие лодки и шикарные яхты. Нас было двое. Мы только что позавтракали и пили кофе.
Из-за горной гряды вынырнул одномоторный самолетик, и воздух наполнился характерным звуком.
- Знаешь, брат, вот надоест мне все, и уеду от всех вас на какие-нибудь острова туристов возить на такой херне. – Он внимательно следил за маневрами пилота.- А чего? Куплю лицензию и буду катать народ. Или почту перевозить.
Давид повернулся ко мне.
- И как-то ко мне придет человек, страшный, весь в шрамах, и скажет: Ты должен доставить этот пакет в Порт-о-Пренс к полуночи…
Он рассказывал, а я слушал и улыбался. Я знал, о чем эта история и знал, чем она кончится. Мне было хорошо и уютно. В какой-то момент я загрустил.
Ну а чего вы хотите от человека, который никогда не видел снов?..
35 Добавить комментарий

14th September 2011

Представляю вам мой дебют в качестве колумниста журнала "Русский Пионер". Будет время, прочитайте. Тема - Дружба.

Давно, январским вечером 1978 года, в день моего 12-летия, когда одноклассники уже были вывезены своими родителями по домам, мой папа, Эдмонд Гарегинович Кеосаян, велел мне присесть рядом с ним, на кухне. Его взгляд, почему-то был грустным.
- Сынок, ты сегодня меня знакомил со своими одноклассниками и постоянно повторял: это мой друг Леша, это мой друг Андрей…. Всего, человек десять, да?
- Да, папа…
- И все они твои друзья?
- Конечно!
Папа сделал паузу.
- Запомни, сынок, друзей много не бывает. И если когда-нибудь, через миллион лет, твой гроб вынесут хотя бы четыре друга – ты самый счастливый человек…
Я с ранних лет прислушивался к словам отца. Даже, когда он обращался не ко мне. Скажу больше и в этом нет ничего странного, фундаментом своего характера я обязан словам и поступкам моих родителей, в первую очередь, отца. Если кратко, они сводятся в трем «не»: не завидуй, не предавай, не жадничай. При этом, конечно, существует неисчислимое количество пороков, врожденных и благоприобретенных, но эти три постулата я старался и стараюсь не преступать.
В тот январский вечер мне показалось, что я понял папу. Но принять всерьез ритуальную аллегорию и столь малое количество друзей, принимающих в ней участие, я не мог.
Ведь в родительском доме могло не быть чего угодно: еды, горячей воды, денег, в конце концов, но вот чего было всегда в достатке – это гостей! Они курили, спорили, молчали, плакали, пели с родителями грустные песни и непременно оставались у нас ночевать. Вне зависимости от количественного состава. Их статус был свят и потому наша с братом спальня часто меняла географию – от кухни до пола в прихожей.
О дружбе папа знал все. Это понятие для него, равно, как и для большинства его друзей, было, скорее, обязанностью, нежели удовольствием. Обязанностью приятной и категорически не приемлющей полутонов – человек был свой или чужой. В той дружбе не было интеллигентских рефлексий и лишних вопросов – друг всегда прав, друг нуждается в помощи, другу надо помочь. Опыт отца и его соратников по этому нелегкому делу наглядно доказывал правдивость избитой фразы, что дружба – понятие круглосуточное. Свой лучший фильм, на мой взгляд, папа снял именно о мужской дружбе. Он называется «Мужчины». Посмотрите, там все правда.
Я понял папу. Единственное, чего я не понял, так это почему у него были такие грустные глаза.
Может, он тогда вспомнил дядя Леву Кочаряна, который был объединяющим началом большой и талантливой банды друзей, имена которых уже давно - часть славной истории некогда великой страны. Помните, «где мои семнадцать лет на Большом Каретном, где мой черный пистолет, на Большом Каретном»? Это адрес дома, где жил дядя Лева. И Владимир Семенович хорошо знал этот адрес. Помню, как сидя на руках у дяди Левы, пытался за ним правильно сказать слово «щука». Я говорил, а большие дяди вокруг смеялись. И только дядя Лева вновь и вновь, пряча улыбку в складках большого армянского лица, терпеливо повторял:
- Тигранчик – щука. Щу-ка…
В 1970-ом рак сожрал дядю Леву. И постовые милиционеры на улице Горького, ныне Тверской, не могли взять в толк, почему в процессии за гробом абсолютно им неизвестного человека идут космонавты и академики, композиторы и авторитетные воры в законе. А папа потом еще долго печально удивлялся на своих днях рождения:
- Я уже на год старше Левы…. Я уже на пять лет старше Левы… Я на десять лет старше Левы…
А может, он вспомнил дядю Борю, Бориса Сичкина, знаменитого Бубу Касторского из «Неуловимых». После оглушительного успеха папиного фильма все артисты много гастролировали по стране, и дядя Боря был не исключением. И, как водится, многие концерты были «левыми», чтобы артисты и прокатчики заработали больше денег. В какой-то момент неизвестный персонаж из союзной прокуратуры решил возбудить уголовное дело, и дядя Боря провел 18 месяцев в крытой тюрьме города Тамбов. По смешной случайности все подсудимые были евреи. В результате, суд оправдал всех, а дядя Боря, отвоевавший всю войну и вошедший в 45-том в Берлин, справедливо почувствовал себя оскорбленным и подал документы на выезд из страны, за которую когда-то проливал кровь и которая посадила его в одну камеру с убийцами и педофилами. Тогда подобный жест рассматривался властями как однозначное предательство и любые контакты с таким лицом были реальной угрозой для окружающих. Опасаясь за друзей, Борис Аркадьевич объезжал их квартиры и прощался с каждым по отдельности.
К нам дядя Боря приехал глухим вечером, когда я должен был уже спать, если бы не мое любопытство. В маленькую створку я наблюдал непривычную картину: обычно радостно шумные, когда оказывались вместе, папа и дядя Боря молча сидели на банкетке в прихожей, подперев друг друга плечами. А еще мама мелко подрагивала всем телом и часто-часто вытирала ладонями лицо. Помню, мне надоело смотреть на эту молчаливую мизансцену, и я лег спать. А наутро дядя Боря со всей семьей уехал, как тогда всем казалось, навсегда из страны. Почти через двадцать лет мы с братом вытащили из Нью-Йорка сильно постаревшего дядю Борю, и он прекрасно сыграл роль бомжа в «Бедной Саше». Свою последнюю в кино роль. Жаль только, что папы тогда уже не было на этом свете, но мы уверены, что он это видел и ему это понравилось…
Слова отца я запомнил, но как-то необязательно запомнил. Абстрактно-красивой фразой отложились они в моей памяти.
Да и как могло быть иначе – жизнь доказывала обратное! На смену школе пришел институт, потом армия, снова институт… Я любил общаться с новыми людьми и везде был своим. Любовь, приключения, авантюры разного калибра, драки – и все это не в одиночку, чаще всего за компанию. И компания была на загляденье. Вернее, компании, потому что они часто менялись. Количество друзей увеличивалось в геометрической прогрессии. Бумажные телефонные книжки, на смену которым много позже пришли мобильные гаджеты, разбухали от координат новых людей. Нет, иногда кто-то выпадал из этого поступательного движения. Но причины были до противного прикладные: испугался в драке, зажал сто рублей на выпивку, пристал к девчонке друга. Именно к девчонке, а не к жене, потому что жен ни у кого тогда не было.
А потом появились жены. Дети. Принципы по определению «свой-чужой» вроде оставались прежними, но что-то изменилось. Кто-то стал не интересен мне, для кого-то я стал слишком домашним.
Появилась постоянная работа. Стремления, успехи. В свой первый мобильный телефон я перенес всего процентов тридцать номеров из старой телефонной книжки.
Со временем я неожиданно понял, что друзья стали исчезать по-английски, тихо и незаметно, без причин и поводов. Нам приятно видеть друг друга, нам есть, что вспомнить. Но не больше. А может это я стал невнимательным, ленивым человеком, которому тяжело лишний раз набрать номер и просто сказать:
- Привет! Как дела?
И поговорить ни о чем минут десять.
Наверное, тут все вместе. А еще и город этот…
Но скорее всего, я просто нахожу себе оправдания. Себе и близким мне когда-то людям. Мы такие же классные, но вот обстоятельства… Так, наверное, легче жить.
В начале 90-тых, мой друг, к счастью, и сегодня, Гоша Меклер был у меня дома по каким-то делам. Провожая его до дверей, я представил Гошу отдыхающему в большой комнате папе. Гоша уже заходил в лифт, когда папа сорвался с места и бегом пронесся мимо меня. Я никогда раньше не видел, чтобы папа так быстро бегал.
- Твой отец Вова Нос?
Расстояние от дверей до площадки лифта было всего шагов десять и дыхание у папы почти не сбилось. Гоша растерянно улыбнулся.
- Да, его так называют иногда старые друзья…
Дело в том, что Гоша был как две капли воды похож на своего папу, дядю Володю. А дядя Володя был как раз из той самой компании на Большом Каретном, где искал свои семнадцать лет Высоцкий и где царствовал дядя Лева Кочарян.
Через год, сидя на нашей с Аленой свадьбе рядом, папа и дядя Володя, были молчаливы и походили на героев программы «Жди меня». И никак не могли взять в толк, почему проживая в одном городе, не виделись почти тридцать лет…
Ничего нового в том, что я здесь рассказал, нет. Я и не пытался быть оригинальным. Недавно, я сознательно, первый раз за 27 лет не поздравил одного моего друга с днем рождения. Или, уже не друга. Не знаю. Просто надоело, что он лет восемь считает возможным забыть поздравить с днем рождения меня. Наверное, не мудрый поступок, но надоело…
Ночью, когда окончательно понял, что не позвоню, я почему-то вспомнил давний зимний вечер 1978 года и папины слова. Отцу тогда было 32. Я старше тогдашнего папы на целых тринадцать лет. И мне показалось что я наконец понял, пусть с большим опозданием, почему у него тогда были такие грустные глаза…
34 Добавить комментарий

21st March 2011

Ялта. Еду на съемки. Как обычно проснулся в пять тридцать утра - весна, день световой короткий, а снять надо много. Здесь уже больше двадцати дней. И отчетливо понимаю, совершенно, ну, кристально четко понимаю, что совершенно не хочу возвращаться в Москву. Там - президенты, премьер-министры, государственный пиар, суды и признания, слякотное бурление в мозгах и ощущение столичной важности, что стоит копейку в базарный день, здесь - тяжелая работа, отсутствие телевизора, любимая группа, актеры, семья и море.
Не хочу возвращаться. А придется...
25 Добавить комментарий

24th January 2011

Ощущение сшибающего сюрреализма нашей жизни усиливается с космической скоростью! Убийственное лето сменили ледянные зимние дожди. Потом в двух шагах от Вечного огня, малолетки, не знающие даже обыкновенной порки, вскидывали руки в фашистском приветствии. Потом ожидаемое судебное решение по Ходорковскому. Потом думающий церковник предложил ввести всеобщий дресс-код. А Володя Мединский , наоборот, предложил, в который раз, вынести Ильича. И громовым аккордом - терракт в Домодедово.
Что происходит, господа?
44 Добавить комментарий

16th January 2011

Прошли длинные праздники, которые вместили в себя поездку в Майами,новые знакомства, мой день рождения и возвращение на Родину. Из-за нежелания испытывать себя в дальних перелетах, я не был за океаном целых 12 лет! Наконец-то, проклятие снято и этот итог праздников мне особенно приятен)
Замечательный климат, достойные в большинстве своем люди, члены семьи - это ли не счастье!
В свое время я часто бывал в Штатах, но, видимо, успел многое подзабыть за многочисленными европейскими турами. Так вот, через двенадцать лет по новой отметил единственную вещь, что сближает наши страны: огромные пространства и широкое отношение к их использованию. В особенности, после европейской территориальной скудости. Было приятно, одним словом, вновь оказаться в Новом Свете...
Теперь к текущим делам. Могу официально заявить, что больше не являюсь чиновником и по обоюдному согласию с первого января я прекратил занимать пост исполнительного продюсера ДТВ.
Тому было несколько причин, одна из которых заключалась в том, что обе стороны, я и холдинг СТС, получили свое. Я - опыт работы на подобной должности, ряд запущенных проектов с успехом идущих сейчас на канале, холдинг - опыт работы с человеком не из системы готовых менеджеров, так называемых "командных игроков". Мне кажется, что все довольны своими итогами. Немного жаль
, что не удалось реализовать все, что задумывалось, но это уже была бы чистая фантастика))
В холдинге и на канале, я уверен, есть люди, которые также как и я, благодарны судьбе за то, что она нас свела.
Главной же причиной моего расставания с холдингом является то, что я решил плотнее сконцетрироваться на своей первой профессии режиссера игровых фильмов. И уже в марте улетаю на месяц в Ялту для съемок четырехсерийного телевизионного фильма под условным названием "Ялта-45". Думаю, абсолютное большинство читателей моего жж знают, что происходило в 1945 году в этом городе). С сентябре в планах съемки фильма про Валерия Чкалова и все это происходит в рамках подготовки съемок, наверное, главного на этот момент кинопроекта моей жизни, который должен будет состояться в 2013 году. Что за проект, простите, не скажу, так как весьма суеверен в профессиональном плане.
Уверен, многих интересует судьба моей авторской программы. Ничего внятного сказать пока не могу. Еще и потому, что не сильно занимался ее продвижением. Звучит достаточно эгоистично, это, по крайней мере, мне постоянно говорит мой брат Давид и еще большое количество народа, но после моих проблем со здоровьем, которые начались аккурат после выхода программы, мне видится важным немного отдохнуть от любимого телевидения. Если раньше я сам был локомотивом проекта, то сейчас готов выслушать предложения со стороны.
Такие вот дела. Надеюсь, что новый 2011 год принесет массу положительных эмоций всем нам, несмотря на тягостную атмосферу последних событий в общественной и политической жизни страны. Но унывать точно не стоит. В конце концов, страна - это мы и не надо этого забывать!
21 Добавить комментарий

31st December 2010

Поздравляю всех с наступающим Новым Годом! Пусть у нас у всех хватит терпения и здоровья, пусть мы будем улыбаться чаще, чем грустить, пусть мы найдем на все это силы! Счастья вам и праздника!
32 Добавить комментарий

21st December 2010

Москва во власти старой доброй зимы. Сугробы, метель, отсутствие снегоуборочной техники, отравленные химикатами собаки, испорченная от соприкосновения с тротуаром обувь...
Мальчики, ведомые взрослыи дядями, бегают по центру столицы в поисках горбоносых брюнетов, поднимающие в фашистском приветствии свои ручки, не держащие ничего тяжелее перочиного ножика и шариковой ручки...
Кавказцы, зачем-то желающие добраться в Москву, чтобы дать бессмысленный отпор бессмысленному помешательству, чтобы снова и снова, как не раз бывало в нашей истории помочь высокопоставленным провокаторам сделать свое дело...
Европа, застывшая под невиданным для их изнеженного глаза слоем снега...
Минские оппозиционеры, которым в очередной раз стало противно жить, подчиняясь мнению довольного большинства. Сорвавшиеся с петель и вновь разогнанные довольной всем милицией и ОМОНом...
Запуржило, одним словом. Под окончание старого года, в каком-то отчаянном порыве. Хотелось бы верить,что пурга успокоится вместе с курантами....
21 Добавить комментарий

11th December 2010

Мало программ вызывает у меня большее непонимание и раздражение, чем программа "Пусть говорят". И хотя умом я понимаю, что это не более чем обыкновенный американский формат шоу Джерри Спрингера, начавший свой путь на нашем телевидении со стародавней "Большой стирки" и доведенный до нынешнего, близкого к оригиналу идеала, и хотя я с уважением отношусь к Андрюше Малахову, строго деля его экранный образ и то трогательное отношение к профессии, которое он проявлял еще в 90-тые в качестве ведущего утреннего эфира ОРТ, убивает меня в этой программе практически все: и темы, и интонации действующих лиц, и надрыв повествования, и многое другое. Все редакторские группы , работающие на этом проекте знают, что меня не надо даже пытаться приглашать в качестве гостя на программу "Пусть говорят" - я все равно не приду.
Еще раз повторю: здесь нет ничего личного. Просто, это так.
Застав краем глаза начало вчерашнего выпуска, я уже не переключил привычно программу. Сразу оговорюсь: нынешний мой пост не о проблеме Киркорова и Яблоковой,он о телевизонной профессии. И я не могу не поздравить Константина Эрнста с еще одним шагом по направлению нового для нас оперативного, мобильного телевидения. Телевидения молодого, а не закосневшего. Поездка Андрюши в Израиль к Филиппу для одного лишь интервью - показатель невиданного доселе у нас ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО подхода, где интервью делается лично, а не с помощью телемостов, а настоящие эмоции выдаются сразу же на суд зрителя. Жаль только, что подобная телевизионная оперативность у нас слишком избирательна и не всегда работает во всех сферах нашей общественно-политической жизни. Но это, впрочем, совершенно другая история)
Резюмируя, могу только поздравить Костю с еще одной телевизионной победой. Это высокий класс!
56 Добавить комментарий

30th November 2010

Ушла из жизни Белла Ахатовна. Я никогда не зачитывался ее стихами, но не признать, что Ахмадуллина - знаковая фигура и несомненно талантливая поэтесса, было бы, мягко говоря, смело. В сочетании с уходом Андрея Вознесенского, приходится констатировать, что в вечность уходит целая эпоха. Эпоха, сначала поднятая на щит, потом обсмеянная и втоптанная в грязь. Эпоха шестидесятников. Оттепель, физики и лирики, первые ростки гласности и полное крушение надежд на свободу. Эпоха наивности. Мой папа тоже относился к этому самому поколению. И в нем странным образом сочеталось несочетаемое: вера в Советскую власть и невероятное желание начать дышать полной грудью. Разочаровавшееся поколение...
Но много ли наших тридцатилетних соотечественников и младше знают о том времени? Что для людей значили стихи Евтушенко и Коржавина, Вознесенского и Ахмадуллиной? Думаю, что малое их количество в принципе поймет о чем я говорю.
Параллельно с этим, весь интернет и курилки Москвы бурлят после речи Леонида Парфенова на вручении премии Влада Листьева. Бурлят, причем, исключительно по причине шока от того, что Леонид решился сказать то, что сказал. Кому интересно, может посмотреть в ютюбе.
Вот и подумалось мне, в какое веселое время мы живем: старого не помним, что, впрочем, не внове для нас, и удивляемся достаточно корректно высказаному мнению.
43 Добавить комментарий